Яйца получаются идеальными. Тосты — золотистыми, смазанными маслом. Из остатков, найденных в холодильнике, она каким-то волшебным образом превращает обычную еду в произведение искусства.

— Вот, — мягко говорит она. — Давай поедим.

Она садится на один из маленьких стульев, который я для нее отодвигаю, а я устраиваюсь напротив. Еда великолепна, но я почти к ней не притрагиваюсь, потому что слишком занят, наблюдая за Зоей. Мне кажется, стоит слишком надолго закрыть глаза или уснуть — и, проснувшись, я обнаружу, что она исчезла. Что мне лишь привиделось, будто она была здесь, со мной.

— Что-то не так? — спрашивает она.

Что-то не так? Господи. Да весь чертов мир идет наперекосяк. Но сейчас ничто из этого не имеет значения. Не теперь, когда она здесь, со мной.

Я тянусь к ее руке и провожу большим пальцем по костяшкам.

— Нет, я просто…

Я отвожу взгляд, горло сжимается.

— Я принял несколько ужасных решений. Но это… ты… ты не одно из них.

Мой голос срывается.

— Осторожнее, Шеймус, — говорит она, и ее голос тоже дрожит.

Я склоняю голову набок.

— Почему, малышка?

— Потому что из-за тебя мне становится очень трудно продолжать на тебя злиться, — шепчет она.

Она моргает, и по ее щеке скатывается одинокая слеза.

— Зоя, почему ты плачешь, любимая? — мягко спрашиваю я.

— Потому что я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня выбирать между тобой и всеми, кого я люблю.

Она с трудом сглатывает и отворачивается. Я киваю, но ничего не говорю. Просто убираю посуду.

— Давай я…

— Нет, — твердо произношу я. — У нас есть правило. Вообще-то правил будет много. Но это вступает в силу прямо сейчас: один готовит, второй убирает.

Я оглядываюсь на нее.

— Я видел, как моя мама работала до кровавых мозолей. Мой отец был человеком старой закалки, понимаешь? Не тираном, ничего общего с тем ублюдком, в честь которого меня назвали, но на кухне он и пальцем не шевелил. Не хотел. Да и мама не хотела, чтобы он туда лез.

Я качаю головой.

— У нас с тобой все будет не так, Зоя. Может, главный здесь я, но помыть чертову тарелку способен. И точка.

Она тихо смеется.

— Хорошо.

— Почему бы тебе не снять это платье и не принять душ? Тебе станет лучше, да?

Она кивает.

— Думаю, да.

Я провожаю ее в ванную, и она осматривается широко распахнутыми глазами.

— Этот дом прекрасен, Шеймус. Совсем не такой, какого я от тебя ожидала.

Я не спрашиваю, чего именно она ожидала. Просто киваю и пожимаю плечами. От ее слов я чувствую себя… смущенным. Господи. Никому еще не удавалось меня смутить.

Рядом с Зоей я почти забываю, кто я такой. Почти забываю и о том, кто она.

А это опасно.

Пока она принимает душ, я оставляю одежду на маленьком столике у двери. Свою, разумеется. Она будет ей безнадежно велика, но, черт возьми, мне не терпится увидеть Зою в моих вещах. Я ждал этого даже сильнее, чем возможности увидеть ее в свадебном платье.

Когда она выходит, волосы у нее все еще мокрые, а кожа раскраснелась от горячей воды. Не говоря ни слова, она подходит к камину и опускается перед ним. Я сажусь рядом.

Долгое время мы сидим молча.

— Значит, — наконец произносит она, — ты купил этот дом на… даже не знаю, как это назвать. Кровавые деньги?

Я даже не вздрагиваю. Только пожимаю плечами.

— Ага. Мое первое по-настоящему важное дело.

Она смотрит на огонь.

— Я тебе верю.

В ее голосе нет обвинения, только принятие — тихое, как выдох.

В сущности, я делал не больше того, что делали ее братья. Я слышал истории.

— Твой брат стал опекуном для вас всех, когда сам был еще мальчишкой, да? — мягко спрашиваю я. — Не завидую ему.

— Да, — бормочет она. — Нам было тяжело. Я ведь была совсем ребенком.

Она умолкает, ее глаза тускнеют.

— Помню только отдельные обрывки.

— Ты помнишь ночь, когда погибли твои родители? — спрашиваю я тихо, почти беззвучно.

— Да, — отвечает она еще тише, едва слышным шепотом. — Одно из тех воспоминаний, которые иногда хочется забыть.

— Хочешь рассказать мне об этом? — спрашиваю я и, к собственному удивлению, действительно хочу услышать. Каждую жестокую, залитую кровью подробность. Не из-за самой крови, Господь свидетель, нет. Просто я хочу знать ее. Всю целиком. Даже те части, прикосновение к которым причиняет боль.

— Зачем? — спрашивает она, словно обращаясь к самой себе.

— Что произошло? — мягко настаиваю я. — Я хочу знать.

Она делает вдох.

— Через несколько лет мы узнали, что у моей матери был роман, — говорит она, глядя куда-то вдаль. — А мужчина, с которым она встречалась… пришел убить моего отца. Она отказалась уйти от отца к нему, поэтому он убил их обоих. Он был ненормальным. Безумно влюбленным или что-то в этом роде.

Она спотыкается о слова, словно о камни под ногами. Ее взгляд устремляется куда-то далеко.

— Я почти ничего не помню, — признается она. — Помню, как кто-то затолкнул меня в шкаф, наверное, Рафаил. А Семен рявкнул, чтобы мы сидели тихо. Он тоже был молод, но голос у него уже тогда был такой… Такой тон, будто, если мы не послушаемся, нам несдобровать. Поэтому мы слушались.

— Рафаилу было восемнадцать, Семену около шестнадцати. А мне всего шесть. — Она ненадолго замолкает. — В моих глазах они были великанами. Легендами. Я делала все, что они говорили.

Она тихо смеется, но этот смех не отражается в ее глазах.

— Родион. Он самый младший из моих братьев, помнишь? Он пытался помочь старшим, но они не позволили. Семен велел ему сидеть на месте и пригрозил, что сам его покалечит, если тот не послушается.

Она глубоко вдыхает.

— Они просто не знали, как еще поступить, и делали то, что умели. В нашем доме насилие было отдельным языком. Возможно, старомодным. Однозначно жестоким.

Она с трудом сглатывает.

— Мы все сидели там, в темноте, и все слышали. Крики. Выстрелы. — Ее голос дрогнул. — Я могла думать только о маме. Хотела увидеть ее лицо. Хотела знать, что она все еще там.

Ее руки слегка дрожат.

— Жаль, что у меня осталось так мало воспоминаний о ней.

Она говорит настолько тихо, что я едва различаю слова.

Зоя задумчиво кивает.

— Мои братья… слишком меня опекают. Родион позволяет мне думать, что я свободна. Рафаил — нет.

Вот мы и сидим здесь: наши семьи ведут войну, а нам досталось мгновение украденного покоя.

Она прислоняется ко мне, лишь едва заметно перенеся вес.

— Это ненадолго, — шепчет она.

— Знаю.

Но, Матерь Божья, как бы я хотел, чтобы это продолжалось вечно.

На мгновение война остается где-то далеко. На мгновение мы не враги. Мы просто две заблудшие души, собирающие себя по кусочкам.

Я замечаю, как ее взгляд быстро скользит к спальне, а затем обратно. Такое короткое движение, будто она и сама его не осознает.

Она боится меня. Боится того, что я сделаю с ней, когда мы останемся наедине.

И винить ее я не могу.

Я забрал ее из дома, отнял у семьи. А моя репутация? Уверен, она слышала каждое гребаное слово.

Наверное, думает, что я причиню ей боль.

Но я не причиню.

Никогда.

Я буду обращаться с ней так, словно она хрупкая, словно сделана из стекла.

И сегодня я ее не трахну. Нет, пока рано. Ей и без того пришлось слишком многое пережить. Видит Бог, я хочу ее. Все мое тело изнывает по ней.

Но не сегодня.

Сегодня я осторожно погружу ее в тот хаос, который сам создал, прежде чем моя семья отвернется от меня, прежде чем отец узнает, что я натворил.

— Расскажи мне еще о своей семье, — просит она с надеждой, вглядываясь в мои глаза.

И я рассказываю.

Рассказываю ей о сестре Кайле. И о самой младшей, Бронвин.

— Кайла всего на несколько лет младше меня, но по тому, как она держится, никогда не догадаешься. От нашей бабушки ей достались рыжие волосы, но не мягкость. Кайла как железо: раскаляется докрасна, но никогда не гнется. Она превратила жизнь наших родителей в ад. И до сих пор превращает. А еще есть Бронвин.