На панели появляется:

Мира Белова.

Он действительно исправляет фамилию.

Я вхожу и закрываю дверь.

Квартира встречает тишиной.

На кухонном острове лежат три мои резинки. Синяя, бордовая и бежевая. Рядом стоит небольшая стеклянная чашка, куда Данил сложил их вместо того, чтобы носить на запястье.

Под чашкой белеет лист бумаги.

Я подхожу.

Почерк у него оказывается ровным и крупным.

Это твоё. Забери всё, что считаешь своим. Код и доступ останутся.

Ни подписи, ни просьбы вернуться.

Я беру резинки и кладу в карман.

В гостевой комнате шкаф открыт. Одежда висит аккуратно, на верхней полке стоят коробки с обувью, которую Данил купил заранее. В ящиках лежат бельё, домашние брюки и футболки, ещё не снятые бирки.

Я достаю чемодан из нижнего отделения и начинаю складывать вещи.

Сначала свои.

Джинсы, водолазки, нижнее бельё, косметику, зарядки, университетские тетради.

Потом вещи Данила.

Точнее, вещи, которые он купил для меня.

Раньше я мысленно делила их. Моё — то, с чем приезжаю. Его — всё остальное.

Теперь не понимаю, имею ли право забрать свитер, который он выбирал по размеру, или новые сапоги, купленные до нашей сделки.

На кухне лежит записка: забери всё, что считаешь своим.

Я беру только то, чем уже пользуюсь.

Остальное оставляю в шкафу.

Тапочки кладёт в чемодан последними.

В ванной забираю зубную щётку, расчёску и уходовые средства. Бутылочки стоят в том же порядке, который Данил установил в первый вечер. Мой шампунь справа, его слева. Полотенце висит на отдельном крючке.

Я снимаю его.

Пустой крючок выглядит слишком заметно.

Вернувшись в спальню, останавливаюсь у двери.

Входить не требуется. Моих вещей там нет.

Я всё равно нажимаю ручку.

Кровать заправлена чистым серым покрывалом. Разбитую лампу заменяют. Кресло стоит на прежнем месте. На изголовье отсутствует металлическое кольцо, к которому Данил пристегнул наручник.

Я подхожу ближе.

Он снял крепление полностью. На мягкой обивке остаются два маленьких отверстия, но самого кольца больше нет.

Ящик тумбочки оказывается закрыт.

Проверять, выбрасывает ли он наручники, не становлюсь. Данил обещает не использовать их без согласия, а не избавиться от предмета, который ему нравится.

На краю шкафа лежит упаковка новых блокаторов и лист назначений врача. В графе утреннего антибиотика стоит отметка.

Данил выпивает лекарство до отъезда.

Мелочь.

Но я замечаю.

Возле кровати лежит моя чёрная резинка. Та самая, которую он отдал в клинике и которую я сняла перед сном у Насти. Видимо, она выпала из кармана зелёного халата, когда Макс снова привозил его сюда.

Я поднимаю резинку.

Теперь у меня все четыре.

Внутри становится пусто.

Я достаю телефон и пишу Насте:

Я собираю вещи. Всё спокойно. Данила нет.

Она отвечает:

Забирай халатную коллекцию и уходи.

Я невольно улыбаюсь.

На комоде лежит закрытая папка.

На обложке стоит моё имя.

Я не собираюсь открывать чужие документы, но папка явно предназначается мне.

Внутри находятся копии всех медицинских анализов, заключение врача по метке, полный договор Вольских и отдельный лист с короткими пояснениями Данила.

Результаты получил вчера утром. Омежий маркер обнаружен в одном из двенадцати образцов. Повторные анализы дали тот же результат. Врачи называют это генетическим мозаицизмом. Версия о подавлении статуса пока не подтверждена. Детские документы запросить без твоего согласия не позволил.

Ниже:

Соглашение с Вольскими приложено полностью. Других документов, связанных с помолвкой, нет.

И последняя строка:

Если найдёшь то, о чём я снова не сказал, сначала спроси.

Я провожу пальцем по бумаге.

Он пытается.

Неловко. Через папки, приложения и список фактов.

Но пытается дать мне всю информацию раньше, чем я потребую.

Я забираю документы.

Перед уходом прохожу на кухню и кладу электронный ключ-карту рядом со стеклянной чашкой.

Отпечаток всё равно остаётся в системе, но карта лежит у меня в кошельке с первого дня.

Под ней оставляю записку:

Вещи забираю. Доступ можешь удалить. Я не обещаю вернуться.

Долго смотрю на последнюю фразу.

Потом добавляю:

Но не хочу, чтобы ты считал это окончательным решением.

Так честно.

Я закрываю чемодан и вывожу в прихожую. Вторую сумку надеваю на плечо, рюкзак оставляет за спиной.

Охранник встречает у лифта.

— Всё сами?

— Да.

— Данил Романович приказал помочь, только если попросите.

— Тогда попрошу с чемоданом до такси.

Он берёт ручку и больше ничего не говорит.

На первом этаже мужчина ставит багаж рядом со мной и отходит.

Никто не фотографирует машину.

Никто не просит адрес.

Такси увозит меня в клинику, которую Ирина выбрала для независимого обследования.

Кабинет находится в другом конце города.

Ирина ждёт возле регистратуры. Она в сером пальто и держит тонкую папку с моими документами.

— Вещи забрали? — спрашивает она.

— Да.

— Данил помешал?

— Уехал специально.

— Хорошо.

Я не становлюсь объяснять, что это «хорошо» причиняет странную боль.

Врачом оказывается мужчина лет сорока пяти, специалист по нестандартным вторичным статусам. Он изучает анализы около двадцати минут, затем просит снять водолазку с плеча и осматривает метку.

— Связь стабильна, — говорит он. — Укус заживает нормально. Вторичный статус у вас бета.

— А омежий маркер?

— Это не подавленная омега. У вас мозаичный генетический профиль.

— Что означает?

Он разворачивает монитор.

На экране находится схема с цветными линиями и процентами.

— Большая часть клеток несёт бета-профиль. Небольшая группа — рецепторы, характерные для омеги. Они не создают цикл, не меняют ваш статус и не делают вас омегой в бытовом или медицинском смысле. Но могли принять связь с конкретным альфой при очень сильном феромональном и эмоциональном воздействии.

— Почему раньше никто не обнаружил?

— Стандартный анализ не ищет редкую клеточную линию, если нет симптомов. До метки её доля была слишком мала.

— Данил мог активировать маркер?

— Его гон, ваша физическая реакция и укус запустили механизм принятия. Это не означает, что любой альфа смог бы сделать то же самое.

— Только он?

— Вероятность повторной совместимости с другим человеком крайне низкая.

Я отвожу взгляд от схемы.

Даже моё тело выбирает Данила слишком конкретно.

— Родители не подавляли статус? — спрашивает Ирина.

— По этим данным вмешательство маловероятно, — отвечает врач. — Но медицинские карты детства всё равно стоит проверить. Иногда мозаицизм обнаруживают после курса гормональной стабилизации в младенчестве.

— Это могло произойти без ведома родителей?

— Лечение ребёнка без согласия законных представителей незаконно. Но в экстренных случаях решение принимают врачи и уведомляют позже.

Я вспоминаю, как мама побледнела при виде метки.

Она может знать о лечении и не понимать, что оно связано со вторичным статусом.

— Запрос уже подготовлен, — говорит Ирина.

Врач переключает экран.

— Теперь о подавителе связи. Это временный препарат. Он снижает передачу эмоций, болевой отклик и способность определять направление партнёра. Метку не разрушает.

— На сколько действует?

— От сорока восьми до семидесяти двух часов после первой дозы. Возможны слабость, тошнота, головная боль и чувство пустоты.

— Данил почувствует?

— Почувствует резкое снижение отклика.

— Это опасно для него?

— Физически нет. Психологическая реакция зависит от человека.

Ирина смотрит на меня.

— Решение ваше.

Я представляю, как связь замолкает.

Ни его раздражения, ни боли, ни напряжения.

Ни постоянного знания, что Данил находится где-то рядом и думает обо мне.