На левом запястье Данила рядом с металлическим блокатором по-прежнему находится моя тонкая резинка для волос.

Я протягиваю руку.

— Верни, пожалуйста.

Он опускает взгляд на мою ладонь.

— Что?

— Резинку.

— Нет.

— Зачем она тебе?

— Нравится.

Данил касается чёрной резинки большим пальцем, словно речь идёт не о дешёвой вещи, которую можно купить в любом магазине, а о чём-то действительно ценном.

— У меня волосы мешаются.

— Распущенные тебе больше идут.

— Ты не можешь каждый раз забирать мои вещи.

— Могу.

На девятом этаже лифт останавливается. Двери открываются, и внутрь входит пожилая женщина в длинном бежевом пальто. Увидев нас, она вежливо здоровается и становится у противоположной стены.

Данил не убирает руку с моей талии.

Я больше не спорю.

На первом этаже женщина выходит. Мы спускаемся на парковку и направляемся к машине. Данил открывает передо мной дверь, дожидается, пока я сяду, и только потом обходит капот.

До моего дома едем молча.

Он включает обогрев сиденья, делает музыку тише и несколько раз смотрит в мою сторону. Я замечаю это краем глаза, но продолжаю следить за дорогой. В салоне тепло. За окнами пролетают вечерние витрины, мокрый асфальт отражает свет фар, на остановках люди прячутся от ветра под стеклянными козырьками.

— Ты сердишься, — произносит Данил.

— Да.

— Из-за желания?

— Из-за всего.

Он перестраивается в левый ряд.

— Конкретнее.

— Ты заставил меня раздеться, трогал, хотя я просила этого не делать, а теперь решил, что на последнюю ночь я должна остаться в твоей постели.

Я перечисляю спокойно. Не потому, что перестала бояться, а потому, что устала каждый раз замолкать под его взглядом.

— Я не спал с тобой, — отвечает Данил.

— Это не делает остальное нормальным.

— Я и не говорил, что нормальный.

На светофоре он останавливается и поворачивается ко мне.

— Но если бы не остановился сегодня, ты бы сейчас ехала домой уже не девственницей. Я остановился.

— И жду благодарности?

— Нет. Просто хочу, чтобы ты понимала разницу между тем, что я сделал, и тем, чего хотел.

Зажигается зелёный. Данил снова смотрит на дорогу.

Разница есть.

Она меня совершенно не успокаивает.

— На двадцатую ночь я останусь, потому что это третье желание, — говорю я. — Но секс в него не входит.

— Не входит.

— И ты меня не заставишь?

Несколько секунд он молчит.

— По условиям сделки — нет.

Мне не нравится уточнение.

— А без сделки?

— Через девятнадцать дней узнаем.

Он не продолжает разговор, а я не хочу снова ходить по тому же кругу. Данил уверен, что за оставшееся время я сама его захочу. Спорить с этой уверенностью бесполезно.

Машина сворачивает в наш двор.

Данил останавливается возле подъезда и глушит двигатель. В окнах квартиры горит свет.

Я отстёгиваю ремень.

— Спасибо, что подвёз.

— Завтра в восемь двадцать буду здесь.

— Первая пара в десять.

— Знаю.

— Тогда зачем так рано?

— Позавтракаем.

— Я завтракаю дома.

— Завтра со мной.

Он наклоняется, кладёт ладонь мне на затылок и целует. Я успеваю отвернуть лицо, поэтому его губы касаются щеки.

Данил замирает.

Несколько секунд смотрит на меня, затем медленно поворачивает обратно за подбородок.

— Не отворачивайся.

— Я не хочу целоваться.

— Пройдёт.

Он всё равно касается моих губ. Коротко, почти спокойно, но делает это именно потому, что я попыталась избежать поцелуя.

Когда Данил отпускает, я сразу открываю дверь.

— До завтра, тихоня.

Я выхожу из машины и направляюсь к подъезду. У самой двери оглядываюсь.

Громов не уехал.

Как и вчера, ждёт, пока я войду внутрь.

Настя встречает меня в прихожей без швабры, зато с телефоном в руке.

— Ты опоздала с сообщением на семь минут.

— Я писала из ванной.

— А потом пропала.

— Данил отвозил меня домой.

Она отступает, пропуская меня в квартиру, и смотрит на застёгнутое пальто.

— Он тебя не…

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Я снимаю сапоги и прохожу на кухню. После квартиры Данила наша съёмная двушка кажется особенно маленькой и тёплой. Возле батареи сушатся Настины носки, на холодильнике магнитом прижата квитанция за электричество, а на подоконнике стоит горшок с базиликом, который мы обе забываем поливать.

Здесь всё живое. Немного тесное, местами старое, зато наше.

Настя ставит чайник.

— Как прошло желание?

Я сажусь за стол.

— Разделась. Он посмотрел.

— И всё?

— Не совсем.

— Мира.

— Он немного меня трогал.

Подруга резко оборачивается.

— Насколько немного?

Я закрываю лицо ладонями.

Рассказывать о руке, которую Данил прижал к своему возбуждению, я не собираюсь. Некоторые воспоминания лучше оставить между мной, Громовым и психотерапевтом, которого я когда-нибудь смогу себе позволить.

— Он узнал, что я девственница.

Настя медленно садится напротив.

— Сам понял?

— Спросил.

— И как отреагировал?

Перед глазами появляется Данил с салфеткой у носа.

— У него пошла кровь.

Несколько секунд Настя молчит.

— Откуда?

Я опускаю руки.

— Из носа.

— Из-за твоей девственности?

— Сначала из-за белья. Потом снова.

Она закрывает рот ладонью, но плечи начинают дрожать.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься.

— Я просто пытаюсь представить лицо самого страшного человека университета, у которого от твоей груди пошла кровь носом.

Я тоже невольно улыбаюсь.

Напряжение последних суток немного отпускает. Ситуация всё ещё ненормальная, Данил всё ещё шантажирует меня фотографией, но теперь хотя бы понятно, что под его холодной внешностью находится живой мужчина, а не механизм, созданный исключительно для угроз и драк.

Правда, живой мужчина хочет меня настолько сильно, что его организм не выдерживает.

Это тоже не особенно успокаивает.

— Он назвал третье желание, — говорю я.

Улыбка Насти исчезает.

— Какое?

— В последний день сделки я должна остаться у него на ночь. В его постели.

— Но секс не входит в условия.

— Я напомнила.

— Что ответил?

— Что по условиям сделки не заставит.

Настя понимает уточнение так же быстро, как я.

— А без условий?

— Думает, что за девятнадцать дней я передумаю.

Она берёт мою ладонь.

— Если не передумаешь, не оставайся.

Я смотрю на наши сцепленные пальцы.

— Тогда фотография останется у него.

— Пусть. Ты сама сказала: он никому её не покажет.

— Мы не знаем точно.

— Я знаю. — Настя сжимает мою руку. — Громов чуть не перерезал Арсену горло за взгляд на тебя. Он может пугать фотографией сколько угодно, но поделиться ею не сможет. Не потому, что порядочный. Потому что больной собственник.

Возможно, она права.

Однако до последней ночи остаётся девятнадцать дней. У меня ещё есть время решить, насколько сильно я готова рискнуть.

Следующие двенадцать дней проходят по расписанию, которое Данил составляет без моего участия. В восемь двадцать он ждёт у подъезда, отвозит меня в университет, садится за спиной на лекциях и после занятий требует написать, когда я поднимусь в квартиру. Я несколько раз напоминаю, что договор не даёт ему права распоряжаться каждым моим часом. Данил выслушивает и на следующее утро снова приезжает в восемь двадцать.

Новых желаний он не называет. Иногда целует без разрешения, забирает рюкзак, покупает еду и спокойно сообщает, где мы будем обедать. Я продолжаю отказываться там, где могу: уезжаю домой с Настей, сама выбираю одежду и не позволяю ему переступить порог нашей квартиры. Данил раздражается, но дверь не трогает.

За эти дни страх не исчезает. Рядом с ним появляется другое: привычка узнавать звук мотоцикла во дворе, ждать короткое сообщение после пары и замечать, когда металлический блокатор на его запястье мигает чаще обычного. Мне это не нравится, поэтому я особенно старательно делаю вид, что ничего не меняется.