Возле цифры «двадцать два» раздаётся тихий сигнал.

За дверями находится небольшой холл всего на две квартиры. Громов прикладывает палец к панели замка и пропускает меня внутрь.

Первое, что я замечаю, — тишина.

В просторной прихожей горят встроенные светильники. На полу тёмный камень, вдоль стены стоит узкая банкетка, напротив — закрытый шкаф до потолка. Ни женских сапог, ни второго пальто, ни случайно забытой сумочки.

Данил действительно живёт один.

За прихожей начинается большая гостиная, объединённая с кухней. Панорамные окна занимают почти всю дальнюю стену. Внизу горят огни вечернего города, машины кажутся маленькими светящимися точками. В центре стоит низкий серый диван, напротив — телевизор и тёмная деревянная панель. На кухне чёрные матовые фасады, каменная столешница и всего одна кружка возле кофемашины.

Квартира дорогая, но необжитая.

В ней нет фотографий, сувениров, комнатных растений или случайных мелочей. Только несколько книг на полке, мотошлем возле окна и кожаные перчатки на столе.

Данил снимает куртку и вешает в шкаф.

— Разувайся.

Я снимаю сапоги и остаюсь в тонких колготках. Он ставит их ровнее, затем забирает мой жакет.

Под ним кремовая водолазка сильнее подчёркивает грудь и талию. Взгляд Данила сразу меняется.

— Ванная там.

Он показывает на дверь справа от коридора и протягивает косметический мешочек.

Я беру его.

— Ты сказал, что не будешь заходить.

— Не буду.

— И дверь закроется?

— Изнутри.

— Телефон останется у меня.

— Оставляй.

Его спокойствие не успокаивает. Данил уверен, что никакой замок не помешает ему, если он решит войти.

— Мира.

Я поднимаю глаза.

— Не заставляй меня ждать долго.

Он не называет точного времени. Только предупреждает.

Я прохожу в ванную и закрываю дверь.

Помещение оказывается больше нашей кухни. Светлый камень на стенах, стеклянная душевая, широкая раковина, зеркало с подсветкой. На полке стоят мужской гель, шампунь и один флакон парфюма. Ничего женского.

Я проверяю замок.

Работает.

Телефон вибрирует.

Настя: Ты где?

Мира: Уже у него. Адрес верный. Всё нормально.

Слова выглядят не слишком убедительно, но других у меня нет.

Я кладу мобильный возле раковины и открываю мешочек.

Руки дрожат, когда расстёгиваю юбку. Аккуратно складываю её на закрытую крышку корзины, сверху кладу водолазку. Снимать колготки приходится сидя на краю ванны, иначе ноги не держат.

Оставшись в обычном хлопковом белье, я несколько секунд смотрю на своё отражение.

Медно-рыжие волосы лежат по плечам, зелёные глаза кажутся темнее обычного, веснушки особенно заметны на побледневшем лице. Моё тело никогда не было худым. Большая грудь, узкая талия, мягкий живот, округлые бёдра. Я не считала себя некрасивой и не пряталась из-за стыда. Просто не хотела, чтобы мужчины решали, будто формы дают им право смотреть или прикасаться.

Данил этого права не спрашивает.

Я надеваю винные трусики, потом застёгиваю бюстгальтер. Прозрачная сетка ложится на кожу, почти не скрывая соски. Грудь в тонких чашечках кажется ещё полнее, бёдра — круглее.

На фотографии я видела себя только через экран. Сейчас отражение выглядит намного откровеннее.

За дверью тихо.

Данил не торопит и не стучит. Это значит, что он знает: рано или поздно я выйду сама.

Я беру одежду, но не понимаю, куда её деть. Вынести в руках — значит прикрыться. Оставить здесь — потом придётся возвращаться.

Одежду оставляю на крышке корзины.

Телефон беру с собой.

Пальцы несколько секунд лежат на замке.

Три недели. Второе желание. После сегодняшнего останется только одно.

Я открываю дверь.

В коридоре пусто.

Из гостиной льётся приглушённый свет. Данил сидит на краю дивана, широко расставив ноги. Рукава чёрной рубашки закатаны до локтей, верхние пуговицы расстёгнуты сильнее, чем в университете. В правой руке он держит стакан воды.

При звуке двери поднимает голову.

Я останавливаюсь в коридоре.

Его рука замирает.

Данил не пьёт и не ставит стакан. Просто смотрит.

Впервые за три месяца я не могу определить, что происходит у него в голове. Обычно Громов контролирует каждое выражение, каждое движение. Сейчас его лицо остаётся неподвижным, но пальцы сжимаются на стекле так сильно, что белеют костяшки.

Я инстинктивно прикрываю грудь свободной рукой.

— У-убери.

Голос звучит ниже обычного.

— Мне неловко.

— Руки опусти, Мира.

Я не двигаюсь.

Он медленно ставит стакан на стол и поднимается.

Расстояние между нами около пяти метров. Данил проходит его не торопясь и останавливается в нескольких шагах.

Теперь я вижу, как тяжело он дышит.

Металлический браслет блокатора на его запястье мигает красным. В воздухе становится больше терпкого запаха дыма и горькой древесины.

— Это желание, — напоминает он.

Я опускаю руки.

Взгляд Данила проходит по груди, талии, мягкому животу и бёдрам. Медленно, без стеснения. Словно он запоминает каждый участок кожи и сравнивает с фотографией.

— Повернись.

Я сглатываю и поворачиваюсь к нему спиной.

Прозрачная ткань трусиков почти не прикрывает ягодицы. Мне не нужно зеркало, чтобы знать, что именно он видит.

Несколько секунд ничего не происходит.

Потом Данил приближается.

Я слышу шаги по деревянному полу, чувствую тепло его тела за спиной. Он не касается, но останавливается так близко, что его дыхание шевелит волосы на моей шее.

— Волосы убери.

Я собираю их и перекидываю через плечо.

Данил проводит пальцем вдоль позвоночника. От затылка вниз, до застёжки бюстгальтера. Прикосновение лёгкое, но я всё равно вздрагиваю.

— Ты сказал, что будешь смотреть.

— Я смотрю.

Его ладонь ложится на талию.

— Не надо.

Пальцы только сильнее сжимаются.

— Я не спрашивал.

Данил разворачивает меня лицом к себе.

Теперь между нами почти нет расстояния. Его взгляд опускается на грудь. От напряжения соски стали твёрже и ещё отчётливее проступают под винной сеткой.

Я скрещиваю руки, но он перехватывает оба запястья одной ладонью и удерживает передо мной.

— Не прячься.

— Ты уже увидел.

— Недостаточно.

— Прошло несколько минут.

— Я предупреждал, что буду смотреть, пока не насмотрюсь.

Он поднимает мою руку и касается губами внутренней стороны запястья. Потом ведёт носом выше, к сгибу локтя, будто пытается уловить запах.

— Я бета, — говорю я, не понимая, что он делает. — От меня почти не пахнет.

— Для меня пахнет.

— Чем?

Данил поднимает глаза.

— Тёплой кожей. Яблоками. И страхом.

— Страх не пахнет яблоками.

— Яблоками пахнешь ты. Страх — иначе.

Он отпускает мои руки.

Я сразу закрываю грудь, но Данил не успевает возразить.

Из его правой ноздри начинает течь кровь.

Сначала появляется тонкая красная линия. Она касается верхней губы и опускается ниже.

— У тебя кровь.

Он проводит большим пальцем под носом, смотрит на красный след и мрачно выдыхает.

— Вижу.

— Нужно сесть.

— Не нужно.

— Это может быть давление.

— Это и есть давление.

Я забываю о своей наготе и подхожу к кухонной стойке, где лежит коробка бумажных салфеток. Вытаскиваю несколько, возвращаюсь и протягиваю Данилу.

Он не берёт.

— Прижми к носу, — говорю я. — И наклони голову немного вперёд. Не назад.

— Знаю.

— Тогда сделай.

На несколько мгновений в его глазах появляется что-то похожее на недоверие. Наверное, за всё время знакомства я впервые говорю с ним таким тоном.

Он забирает салфетки и прижимает к носу.

Кровь быстро пропитывает белую бумагу.

— У тебя такое часто бывает?

— Нет.

— Может, нужно вызвать врача?

— Мира.

— Что?

— Я перевозбудился.