Он молча наблюдал за операцией на плюшевом пациенте — и уголок его губ едва заметно подрагивал.

— МАМА! — заорал Даня, увидев меня, подскочил и уронил зайца. — Мам, смотри, я хирург! Меня тётя Вера научила зашивать ранения! А дядя Лёша сказал, что у меня рука твёрдая, как у бати!

Батя…

Научили мне сына словечкам.

Я как-то обречённо подхватила его на руки.

— Вам плохо? — спросила меня женщина, видимо, та самая Вера Соколова. — Голова? Сердце?

— Теперь хорошо, — ответила я. — Это вам сейчас будет плохо.

Я повернулась к Северову.

— Вы почему трубку не берёте?! Я на оба номера звонила. Мне какой-то Павлик ответил, что Даня в хирургическом отделении, а Северов на операции. Вы представляете, что я успела себе напридумывать, пока сюда ехала?

Северов помолчал. Обдумал. И — я готова была поклясться — где-то в глубине его каменного лица мелькнуло что-то похожее на понимание собственного косяка.

— Принято, — сказал он наконец. — Впредь буду формулировать точнее.

“Принято”.

Я чуть не расхохоталась сквозь остатки паники. Они с Захаром точно из одного инкубатора. Два сухаря.

— Ох, представляю, как вы перепугались, — Вера подошла ближе. — Живой ваш богатырь, целёхонький. Вон, второй час мне зайцев оперирует. Вы дышите. Кофе хотите?

— Я подумала, они в аварию попали… — я всхлипнула.

Мужчина в хирургичке молча шагнул ко мне и протянул руку. Огромную, надёжную.

— Северов, — коротко представился он. — Захар просил приглядеть за вами.

— Приглядели уже, — нервно ответила я.

— На вашем месте я бы тоже рвал и метал. Виноват. В операционную телефоны не берём, а сегодня такой случай был, что пришлось нам обоим поучаствовать.

Они с Верой посмотрели друг на друга.

И вот от этого простого, без оправданий, «виноват» — вся моя злость как-то сразу сдулась.

Я перевела дыхание. Посмотрела на Даню — счастливого, в съехавшей шапочке, с зайцем под мышкой. На эту усталую женщину, которая только с операции, а вместо отдыха учила чужого ребёнка оперировать зайца.

— Простите, — выдохнула я. — Я накинулась… Спасибо. Правда. Обоим вам. Спасибо, что из садика Даню забрали, я допоздна в зале.

— Танцы, да? Захар говорил.

— Ага, приходите, у нас класс бачаты есть для пар.

Вера вспыхнула.

— Мы не… — ответила она.

— Придём, — одновременно с ней сказал Северов.

— Он у вас золото, а не ребёнок. Я, если честно, сама зависла. У меня операции одна за другой, а он тут сидит серьёзный такой, инструменты называет правильно. Я и подумала — дай хирурга воспитаю, раз материал хороший.

— У вас есть дети? — спросила я, уже улыбаясь.

— Нет ещё, — как-то натянуто ответила Вера.

Я поняла, что ненароком задела за живое.

— Значит, ещё всё впереди, — сказала я мягко и перевела тему, пока не наступила на больное сильнее. — А Данька к вам, я смотрю, прикипел намертво. Теперь замучает “Хочу к тете Вере”.

Вера благодарно улыбнулась.

— От Захара есть вести? — спросил Северов, видимо меняя тему.

Только вот он неправильную выбрал.

Я покачала головой.

— Плохие новости летят быстро, — вдруг сказал Северов. — Так что всё нормально. Молчит, значит, работает.

Странным образом от этого сухого объяснения мне стало легче.

Я кивнула.

— Я буду Даню забирать из садика, — пообещал Северов. — Пока Захар не вернётся. Вы больше не волнуйтесь, он у нас всегда под присмотром, а с Павликом мы его больше не оставим.

Даня тем временем уже совал зайца обратно тёте Вере:

— А теперь давай ему аппендицит вырежем!

— Аппендицит подождёт, боец, — Северов забрал у него зайца и вручил вместо этого куртку. В его жёстком голосе проскользнула неожиданная, почти отцовская теплота. — На сегодня приём окончен. Хирургу пора отдыхать.

Сын, к моему изумлению, даже не заспорил. Только важно кивнул и начал натягивать куртку.

Я смотрела на это и думала: надо же. Полтора часа с ними — и мой упрямый, недоверчивый мальчишка уже ловит каждое слово этого хмурого великана. Впрочем, чему удивляться. Видимо, тянется к сильным, надёжным мужчинам.

Захар ушёл. Но он не бросил меня одну. Он оставил мне людей.

И где-то там, в темноте, куда не дозвониться, он держал своё слово офицера.

А я буду держать своё.

Ждать.

Глава 47. Сергей Павлович

Я не привык, чтобы мне говорили “нет”.

За шестьдесят два года жизни я построил три завода из ничего.

Я хоронил партнёров и переживал компаньонов, которые думали, что меня можно обойти.

Я знал цену людям и цену слову. И знал, что почти всё на этом свете имеет прайс — просто не все умеют его озвучить.

И напоролся на… собственную дочь.

Сначала она отказалась выходить замуж за Архонтова.

Потом отказалась идти на аборт.

Потом и вовсе сбежала.

А теперь отказывается отдавать мне внука.

И смотрела ещё на меня за тем столом так, будто я — пустое место. Абсолютное неподчинение и неуважение.

А этот… майор недоделанный ей просто позволил решать самой! Не помог, как мы договорились. А я ведь ясно ему всё будущее расписал.

Пусть теперь пеняет на себя!

Вечером, когда Нина наконец легла — наплакавшись, наглотавшись своих капель, — я сделал звонок. Неприятный звонок. И деньги перевёл.

Об этом вспоминать не буду. О короткой беседе с Виктором Андреевичем. О паре обтекаемых фраз, которые между старыми друзьями значат больше, чем любой приказ. “Есть майор Корсаков. Хорошо бы, чтоб служба забрала его надолго. А лучше — навсегда. Дело житейское”.

Ну а с дочерью я уж как-нибудь управлюсь.

Дожму.

Сядем, поговорим по-взрослому. Без её истерик, без этого солдафона за спиной. Она умная девочка, моя Алиса. Упрямая — вся в меня, — но умная. Поймёт. Не может не понять, что я ей добра желаю. И внуку добра.

Подъехал к его дому.

И чего Алиса к нему решила переехать? Могла бы у нас с Ниной жить. Я бы её дом огого отгрохал. Хоромы!

Алиска быстро открыла дверь. Волосы распущены, лицо без косметики — совсем девчонка, какой была в восемнадцать.

Вспомнил, как она малявкой карабкалась мне на колени и говорила “Папа, ещё сказку!”

Но сказок больше не было.

— Пап? — она нахмурилась. Взгляд мгновенно стал колючим. — Ты чего здесь? Ночь на дворе. Что-то случилось?

— Поговорить надо, — сказал я и шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Данил спит?

— Спит. — Она закрыла дверь, скрестила руки на груди. Как будто от меня своего ребёнка защищала. Моего внука. От меня! От родного деда. — И если ты снова про переезд, пап, то разговора не будет.

— Именно про переезд.

Я прошёл в гостиную, огляделся. Дорого, но пусто. Мужской дом, где не хватает женской руки и детского смеха. Вот куда она моего внука притащила.

— Алиса, давай без эмоций. Как взрослые люди. Ты вспылила за столом — я понимаю, погорячилась. Но ты умная девочка. Ты же понимаешь, что для Данила частная школа, охрана, нормальные условия…

— Пап.

— …свежий воздух, свой двор, дед рядом…

— Пап. — Она смотрела на меня спокойно, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Зачем ты приехал? На самом деле?

Я осёкся.

А правда — зачем? Дожать. Продавить. Сделать по-своему, как я привык всю жизнь.

Но вслух почему-то сказал другое:

— Не хочу тебя терять.

И сам не понял, откуда это вылезло. Но это была правда.

Она долго молчала. Смотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела Нина, когда я в очередной раз оказывался неправ, но не признавал этого.

— Тебя разве восемь последних лет ничему не научили, пап? — спросила она наконец тихо.

— Алиса, ты не заговаривайся…

— Не перебивай.

Тихо сказала. Но я замолчал.

— Ты тогда решил, что репутация важнее наших отношений. Что беременная и незамужняя — это позор, который надо убрать с глаз подальше. И убрал.