— Не смей! — я вывернулась в его руках, как кошка, выпустившая когти, и вытаращилась на него. — Даже не начинай. Не будет никакого “на всякий случай”. Ты вернёшься и сам откроешь, что тебе будет надо.

— Пинкод — 1811.

Восемнадцатое ноября.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица.

Потому что я вдруг вспомнила всё. Разом.

Сейчас уже поздний вечер, а тогда было раннее утро. Ни термоса, ни бутербродов, ни спокойных слов. Тогда была кабина пожарной машины. Был Захар, расслабленный, безоружный.

Я тогда лежала и запоминала его.

Каждую чёрточку его лица. То, как подрагивают ресницы. Как тяжело, надёжно бьётся его сердце под моей ладонью.

Прямо как сейчас, ведь какие-то вещи не меняются.

"Теперь ты точно никуда от меня не денешься, Корсакова , — выдохнул он. —Единственная моя."

А я уже знала, что денусь. Что выскользну из кабины, из ангара, из академии, из его жизни.

"Слово офицера" — так сказал генерал.

И я поверила. В восемнадцать лет ты ещё веришь, что если пожертвуешь собой, все будут спасены.

— Алиса.

Я вздрогнула. Голос Захара — сегодняшний, настоящий, живой — выдернул меня обратно.

Он стоял передо мной в чёрной форме, с рюкзаком. Собранный. Готовый. И смотрел так, будто знал, что у меня в голове.

— Ты поставил эту дату на сейф, — тихо сказала я. — Восемнадцатое ноября. День, когда я тебя предала.

— День, когда я тебя потерял, — поправил он спокойно.

Он шагнул ближе, взял моё лицо в свои большие ладони.

— Теперь это код от всего, что у меня есть. Понимаешь?

У меня задрожали губы.

— Захар…

Он прижался лбом к моему лбу.

— Так вот теперь запомни. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь — и ты будешь здесь.

Я разрыдалась — некрасиво, взахлёб, вцепившись в его форму.

— Не уходи, — прошептала я, зная, что должна отпустить, и не в силах.

— Надо, Лисичка. — Он целовал мои щёки, висок, макушку. — Но я оставляю тебя не одну. Северов приглядит. За тобой и за Даней. Он мой друг, боевой товарищ. Надёжный, как скала. А я вернусь. Слово офицера.

Слово офицера.

Те же слова, которыми восемь лет назад его отец разрушил нас.

Только в устах Захара они звучали не приговором.

А обещанием.

Как же слово офицера зависит от самого офицера.

Весь следующий день с утра и до вечера я не выходила из зала — сначала малыши, потом подростковая группа, потом взрослые-любители, которые путали право и лево, но старались так, что грех было ругать.

К концу смены ноги гудели, футболка липла к спине, а в голове крутилась незатейливая мелодия с последней тренировки и я периодически ловила себя на том, что даже на перерывах отсчитываю такт.

Захар ушёл ещё вчера.

С рюкзаком, в форме, с этим своим спокойным "Всё будет хорошо, Лисичка".

Я думала, не усну. Но нет. Проводила и отрубилась без задних ног. Даже выспалась вроде бы.

Ближе к вечеру, переодеваясь после последнего занятия, я решила позвонить — узнать, как там сын. За Даней в садик сегодня должен был заехать боевой товарищ Захара — какой-то Северов. А я только фото этого Северова и видела. Хмурый, громадный.

Забрали ли моего мальчика? Всё ли в порядке? Поел? Устал?

Сначала набрала Северова.

Гудки. Длинные. Один, второй, пятый.

Не берёт.

Ну, мало ли. Может, за рулём, может, с Даней занят.

Но внутри уже засвербело тревожно.

Я набрала номер, который Захар оставил на всякий случай — “если Северов недоступен, звони сюда”.

— Алё! — отозвался бодрый, молодой парень.

— Здравствуйте, — я зажала телефон плечом, натягивая джинсы. — Я мама Дани. Данилы. Его сегодня должны были забрать…

— А-а, мама! — обрадовался голос. — О, у вас сын — огонь просто! Мы тут с ним целый автомат желе уговорили на двоих. Реально крутой пацан!

— Спасибо. А… простите, а вы кто?

— Павел, интерн! Данил у нас тут, в больнице.

Джинсы выпали у меня из рук.

— Как в больнице?! Травматология?! — голос как-то пропал.

— Не-не, — беспечно протянул Павлик. — В хирургическом.

Я осела на скамейку.

— Что случилось?

— Да ничего такого, Северов на операции, — жизнерадостно сообщил Павлик. — Вот Данёк с нами и завис.

Северов на операции.

Пол качнулся под ногами.

Северов — боевой товарищ Захара.

Так может, его тоже на операцию вызвали?! Как Захара. А сын мой с кем?! Да ещё в хирургию залетел! А может, они в аварию попали? Ах какая же я дура, доверилась незнакомому человеку. Сына доверила!

— Какая больница? — выдавила я севшим голосом.

— Ведомственная, между Подгоркой и Октябрьским! А вы приедете, да? Данечка обрадуется…

Телефон полетел в сумку, сумка на плечо. Я вылетела из раздевалки в одном ботинке, второй дошнуровывала уже на бегу, прыгая по коридору студии. Девчонки из последней группы что-то кричали вслед — я не разобрала что.

Машина. Где машина. Ключи.

Руки тряслись так, что я с третьего раза попала в замок зажигания.

Всю дорогу я вызванивала Северова. Раз за разом. Гудки, гудки — глухая, бесконечная пустота.

Зачем я звоню? Он же на операции. Он не ответит. Как и Захар.

А может, всё ещё хуже.

Нет. Не думать. Только не думать.

Только пусть будут все живы. Живы и здоровы.

Только не Даня. Заберите что угодно, только не его. Только не мою семью.

К больнице я подлетела бледная, растрёпанная. Влетела в приёмное, метнулась к окошку.

— Даня! Данил. Корсаков. Семь лет! Какая операционная?

— Как это “семь лет”? — спросила меня хмурая охранница.

— Всмысле?

— У нас детей не оперируют. Пациенты с восемнадцати лет только.

— Как? — у меня аж в глазах помутнело. — Не туда приехала? Но она сказала между Подгоркой и Октябрьским… Тут ещё больница есть?

— Нет, одни мы здесь, — женщина вышла из своей будки. — Вы не переживайте. Кто сказал-то?

А я же и не знаю толком…

— Парень какой-то… Павел!

— Павлик? — вахтёрша закатила глаза. — Ну всё ясно. Этот наболтает. Интерн наш, катастрофа ходячая.

— Северов трубку не брал…

— Северов? Так вы бы сразу так и сказали. В операционной он.

Значит, это он с моим сыном в аварию попал.

— Что с ним?

— Так оперирует, не сам же на столе.

Я застыла.

— Что?

— Хирург он, Северов-то. Военный врач.

Я сглотнула.

— Ничего не понимаю…

Женщина покачала головой.

Слова доходили медленно, будто сквозь вату.

Северов не ранен.

Северов — хирург.

А Даня?

С Даней тоже всё в порядке? Северов его просто на работу взял с собой?

— Второй этаж, — вахтёрша махнула рукой. — Отделение хирургии. Веру Николаевну спросите. Где Северов, там и Соколова. И наоборот.

Усмехнулась она.

Я кивнула и рванула на второй этаж, перепрыгивая ступени.

Надо уже точно убедиться, что всё в порядке.

Толкнула дверь отделения — и замерла.

Потому что то, что я увидела, никак не вязалось с катастрофой, которую я рисовала себе всю дорогу.

Даня сидел на кушетке в коридоре. Живой. Целый. Абсолютно, вопиюще счастливый.

На голове — настоящая хирургическая шапочка, съехавшая на один глаз. В руках — большой шприц без иглы, которым он сосредоточенно “лечил” плюшевого зайца, разложенного на пелёнке. Рядом, на стуле, недоеденный стакан желе.

Над сыном склонились двое.

Женщина — невысокая, в хирургическом костюме, с усталым, но живым лицом — что-то серьёзно втолковывала Дане, тыча пальцем в лапу несчастного зайца:

— …а вот теперь узелок. Аккуратно. Хирург никогда не спешит.

Мой сын кивал с видом маститого профессора.

А за её спиной, привалившись к стене и скрестив руки на широкой груди, стоял огромный мужчина. Тоже в хирургичке — только сидела она на этих плечах как военная форма. Шрам на шее, тяжёлый взгляд, каменное лицо. Узнала я это лицо с фотографии Захара. Северов это. Живой и здоровый.