По больному решила резать, доченька.

Тогда, восемь лет назад, дело было не только в репутации. Не в том, что дочь беременна без кольца на пальце. Плевать я хотел на пересуды — я не из тех, кого волнует, что скажут люди.

Дело было в том, ЧЕЙ это ребёнок.

Корсаков. Кровь Корсакова. Внук того самого генерала, который смотрел на меня как на грязь. Который дал мне понять, что я, при всех моих деньгах, для него — никто, безродный выскочка.

И моя дочь — моя Алиса, моя кровь, — понесла от его сынка.

Я тогда обезумел. Мне казалось: если я приму этого ребёнка, я приму и генерала. Пущу его семя в свой род, в свою кровь.

Я не смог.

Я выбрал ненависть к генералу вместо любви к дочери.

И вычеркнул их обоих — и её, и нерождённого внука — потому что не мог смотреть на живое доказательство того, что Корсаковы всё-таки взяли верх. Влезли в мою семью.

Тогда мне казалось, что иначе никак нельзя. И восемь лет я в общем-то и держался на своей принципиальности.

— Пап, если уж прям совсем на чистоту, то я чуть не умерла. Мне есть нечего было, понимаешь?

Она не повышала голос, и каждое слово падало, погребая меня под камнями вины.

— А теперь ты пришёл среди ночи опять меня ломать?

— Я хочу как лучше! — рявкнул я.

— Как лучше — это спросить, чего хочу я. — Она шагнула ко мне. — Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу его. Захара. Я люблю его. Любила в восемнадцать и люблю сейчас. Он у меня один, пап. Единственный. За всю жизнь — один-единственный. На всю жизнь один. Ты понимаешь это своей бетонной головой или нет?

Что-то у меня в груди нехорошо шевельнулось.

— Он тебя искать не стал, — упрямо сказал я.

Как и я.

Я тоже не стал ни искать, ни помогать. Осталась моя Алиска одна с сынишком. И ведь вывезла всё. Кровь не водица.

За это я и держался. Это оправдывало всё.

— Его отец обманул. Он к каждому из нас свой ключик подобрал. Твой любимый генерал Корсаков.

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть.

— Вы с ним не так сильно различаетесь, если подумать, — сказала Алиса.

— Не смей меня с ним сравнивать, — процедил я. — Я не он.

Алиса посмотрела на меня.

И сказала совсем тихо:

— Ты хуже, пап.

— Что?!

— Генерал Корсаков был мне чужой человек. А ты — мой отец. И делаешь ровно то же самое, что делал он.

— Ну охренеть, дочь.

Я направился к двери.

Взялся за ручку, но остановился на пороге, сжимая зубы.

Я хуже.

Может, она и права.

Он мою Алиску просто спровадил от своего сынка, а я… Я вчера снял трубку и приказал убрать майора Корсакова.

— Пап? — Алиса нахмурилась, вглядываясь в моё лицо. — Тебе плохо? Ты весь белый стал.

Я послал его на смерть. Своими руками.

— Мне надо идти, — прохрипел я, открывая дверь.

Ноги плохо слушались.

— Пап, ты чего? Мы не договорили! Ты сам приехал среди ночи, а теперь…

— Договорили. — Я уже нашаривал в кармане ключи и телефон разом. — Ты права. Ты во всём права, Алиса. Прости меня. За всё.

Я и не помню, как оказался во дворе. Под чёрными соснами, на морозе, с телефоном в трясущихся руках.

Виктор. Ну же. Быстрее.

Гудки.

Один. Второй. Пятый.

“Абонент недоступен”.

Недоступен.

— Возьми трубку, — шептал я, набирая снова. — Возьми, сволочь.

Недоступен.

Недоступен.

Я стоял под соснами — шестидесятидвухлетний старик со своими заводами, бизнесом и прочим, и связями по самую макушку.

И впервые в жизни не мог ни купить, ни продавить, ни приказать. Ничего не мог.

Как Алиса восемь лет назад. На КПП. С одной сумкой. Совершенно бессильная.

Я сам загнал её тогда в эту беспомощность.

А теперь утопил в ней нас всех.

Глава 48. Захар

Старший придержал меня перед самым выходом. Жёстко перехватил за локоть, отвёл на два шага к машинам, в тень.

— По тебе информация пришла.

По его лицу я сразу понял: новости дерьмовые.

— Заказали тебя.

Секунду я тупо переваривал смысл слов, а потом выдохнул:

— Знаю.

— Знаешь? — Старший удивлённо качнул головой. — И молчал?

— А смысл шуметь, — я равнодушно повёл плечом, хотя внутри всё же мазнуло холодом. — До последнего надеялся, что старик не решится. Надеялся, что ума хватит.

Ну, Сергей Павлович. Ну, удружил, драгоценный тесть.

— И заказчика знаешь?

— Лучше б не знал.

— И кто это у нас такой щедрый?

Я усмехнулся.

— Тесть.

Старший долго вглядывался в моё лицо, пытаясь разглядеть блеф.

— Ты сейчас пошутил так?

— Какие уж тут шутки.

— А исполнителя тоже знаешь?

— Нет.

— И я не знаю, — Старший помрачнел ещё сильнее. — Паршиво это.

— Откуда инфа? — я нахмурился.

— Ночью по гражданским каналам предупредили. Кто — не твоё дело. Да и не моё тоже.

Я молчал, ожидая главного.

— Самое ублюдочное, Танк… Взял тебя кто-то из наших, — Старший сплюнул под колесо. — Понимаешь? Свой, блять. Не враг какой-нибудь из-за бугра, а кто-то с нашей стороны.

Я отвёл взгляд и посмотрел на парней.

Кабан лениво тянул сигарету, выпуская дым в сырой воздух, Тоха над чем-то ржал, а Саня опять потерял перчатки и исступлённо выворачивал карманы в поисках.

Обычные парни. Товарищи мои. Боем проверенные. А ещё радостями, и временем. Всем на свете проверенные.

— Мои чистые, — отрезал я. Голос даже не дрогнул. — За каждого зубами отвечу.

Старший долго молчал, глядя на парней, а потом жёстко выдал:

— Отменяю тебе выход. Сдашь группу Громову.

— Кому, блять? — я аж чуть не поперхнулся.

— Громов. Командир допников. Такой же майор, как и ты. Справится.

— Нет, — отрезал я.

Это судьба, не иначе. Скалилась мне в лицо и намекала, что сдавать назад сейчас нельзя.

Никаких нахер Громовых больше. Хватит с меня.

— Танк, это приказ.

— Я сказал — нет, — я без спроса вытянул сигарету у него из пачки. Вообще-то бросил два года назад. Но сейчас было надо. — Отменишь выход — и мы никогда не узнаем, какая крыса греется у нас под боком.

— Ты женился неделю назад. У тебя пацан растёт.

— Вот именно.

Я чиркнул зажигалкой. Затянулся.

Какая же гадость! Как он вообще эту солому курит?

— Я вернусь к ней, — сказал я упрямо.

— Смерти ищешь?

— Жизни, — я усмехнулся, глядя на тлеющий огонёк. — Ради Лисы и вернусь. И мелкого. Мне теперь точно есть куда возвращаться.

Старший покачал головой. Хлопнул меня по плечу так, что зубы клацнули.

— Дурак ты, Танк.

— Так точно.

Он развернулся и пошёл в штаб.

Я докурил чужую сигарету до самого фильтра.

Свой.

Слово-то какое мерзкое в этом контексте.

Кто из них?

Кабан, которого я на себе два километра из-под миномётного обстрела тащил? Тоха? Саня, у которого близнецы родились месяц назад? Я ему выплаты свои за два месяца подарил на рождение. Он ещё отказывался, но потом всё-таки принял. Благодарил.

Да не. Исключено. За этих я жизнь отдам не раздумывая.

Значит, кто-то из допников. Те, кого нам прикомандировали недавно.

Что ж. Посмотрим, у кого первым дрогнет рука.

По дороге Саня привычно трепался про близнецов, перекрикивая гул:

— Один орёт, второй спит, потом они меняются, понял? И так по ёбаному кругу! Мы с Машкой уже забыли, как это — спать, блять!

Тоха лениво гундел, что жрать хочет.

Кабан молчал.

А допников было четверо. Вроде нормальные ребята, на слаживании всё ровно прошло. Сейчас сидели тихо, а я разглядывал их по очереди, будто это могло что-то дать.

Нихрена оно не давало.

Лица как лица. И ни у кого на лбу не было бегущей строки, на которой написано “Я крыса”.

Один — молодой совсем. Позывной Скиф. Держал автомат между колен и смотрел в пол.

Все они смотрели в пол. Нормально это перед выходом. Так и надо.

Работа у нас сегодня была по птичникам.