Он обернулся. Взгляд был тяжелым, потемневшим от нереализованного желания.

— Ты дрожишь, как осиновый лист, — констатировал он, глядя на мои прыгающие пальцы. — Я что, похож на насильника?

— Нет! — я наконец справилась с одной пуговицей. — Просто всё слишком… слишком быстро. Я… У меня… У меня…

Его тёплые ладони накрыли мои пальцы.

— Дыши, Лисичка.

Я глубоко вздохнула, и взгляд Захара опустился на мою поднявшуюся грудь в бюстгалтере.

Надо было покрасивее бюст надеть…

— Какая же ты красивая, — сказал он как-то… как будто жалел об этом.

— Это плохо? — глухо спросила я.

Он тоже вздохнул. Глубоко так, тяжело. И начал застёгивать пуговички на моей рубашке. Быстро и ловко.

— Ты не сердишься? — спросила я.

— Алис, ну что за вопросы? Если я и сержусь, то на себя. Не мог сдержаться, напугал тебя своим напором.

Я закрыла лицо руками.

— Прости, я постараюсь лучше себя контролировать, — сказал он.

А я замотала головой.

— Не надо контролировать, — сказала с закрытыми глазами. — Надо себя отпускать, для этого люди и сближаются, чтобы показывать себя полностью. Обнажать друг перед другом. Просто…

Он осторожно убрал мои руки с лица и заглянул мне в глаза.

— Просто что?

— Просто у меня давно никого не было, и мне страшно.

Захар тут же прищурился.

— Насколько давно?

Глава 28. Захар

Она открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, но… осеклась.

Я смотрел на неё в упор, фиксируя каждую мелочь: как испуганно метнулись зрачки, как краска залила шею, как дрогнули губы.

В голове со свистом поменялись вводные. Пазл, который я безуспешно пытался сложить последние недели, вдруг со щелчком встал на место.

Сука, да не может быть!

— Бля-я-я-я-ядь, Лисичка… — вырвалось само собой.

Алиса зажмурилась, будто я её ударить собирался.

Да нет.

Не может быть.

— У тебя никого не было, что ли? — спросил я, и собственный голос показался мне чужим. Слишком хриплым и низким.

Вместо ответа она просто закрыла лицо ладонями.

А я охренел.

В натуральную.

Ох-ре-нел.

А эта сумасшедшая в комок сжалась на моих гребаных подушках в цветочек.

Губы затряслись, Алиса лицо закрыла руками.

— Я не пойму, ты чё ревёшь?

— Стыдно, — еле слышно выдохнула моя ненормальная.

— За что?! Я понимаю, если бы ты с целой ротой перее… — я вовремя прикусил язык.

Она громко всхлипнула.

— Блядь, что я несу.

Она снова всхлипнула.

— Тихо-тихо, лисичка! — весь мой хваленый самоконтроль пошел по п… пешему маршруту — Ты ревёшь потому что много с кем или потому что ни с кем?

Я не знаю. Наверное, мне даже без разницы уже было.

— Ни с кем.

Забудьте. Разница была. И она была колоссальной.

Я рванулся вперед, сгреб Алису в охапку.

Намертво прижал к своей груди. Мышцы сводило от того, насколько она была мелкой и хрупкой.

— Я придурок, Лиса, прости. Придурок. Всё, не реви. Всё, — бормотал я какую-то херню, начисто забыв, зачем мы здесь сегодня собрались.

И что делать с этими её слезами?

Нас этому в академии не учили.

Поэтому я просто порол чушь, крепко удерживая её в объятиях:

— Да всё хорошо. Всё хорошо. Я удивлён. Ты меня… ты меня просто нокаутировала в очередной раз, Лисичка. Просто в ноль, понимаешь?

Но Алису колотило так, будто у неё был легкий контузионный синдром.

Чего она вообще со мной постоянно ревёт?

Уткнулась носом в мое плечо, вцепилась в форму пальцами и беззвучно выла.

Я медленно гладил её по спине, чувствуя каждую выпирающую лопатку, и пытался дышать хотя бы через раз.

— Ну тихо… Тихо, Лиса. Всё, приехали. Дома ты.

— Не дома, — прохрипела она мне в ключицу, размазывая сырость по форме. — Дома это в пятиэтажке.

Я коротко выдохнул сквозь зубы и сжал её в объяьиях сильнее, буквально впрессовывая её в себя, чтобы забыла о всяких там пятиэтажках.

— Восемь лет, Лиса… Это же пиздец какой-то. Как ты вообще выжила?

Я вроде как возмущался, удивлялся, а сам… бляяяять.

Да у меня в грудине будто кто-то сорвал чеку!

Глухая, какая-то первобытная, страшная нежность проснулась.

И триумф.

Сумасшедший, чистый мужской такой тестостероновый триумф, от которого хотелось заорать во всю глотку.

Мой мозг прямо сейчас с хрустом сводил дебет с кредитом, уничтожая старые отчеты. Этот её мифический “лучший в мире муж” только что был стерт из базы данных к ебеням.

Да у неё никого не было!

Никого!

Эта сумасшедшая девчонка все восемь лет, пока я выжигал себе душу на контрактах, принадлежала только мне одному.

Моя

МОЯ.

Да я же у неё первый был.

Первый и последний.

— Хватит сырость разводить, — я аккуратно, но настойчиво отстранил её от себя.

Заглянул в лицо — господи, смотреть больно.

Нос красный, глаза на мокром месте.

Я большими пальцами бесцеремонно вытер мокрые дорожки на её щеках.

— Лицо уже опухло. Давай, застёгивайся до конца.

Она шмыгнула носом.

— Рассказывай, как так получилось. Ты же не в монастыре жила всё это время.

Алиса подняла на меня свои покрасневшие, огромные глаза. В них все еще стояли слезы.

— Ну сначала беременность.

— Беременные секса не хотят?

Она посмотрела на меня большими глазами.

— Хотят. Очень. Но страшно было за бэбика.

Бэбик.

Представил её с животиком.

Как красиво а.

Надо будет фотки попросить, вдруг есть.

А лучше… второго сделать и вживую посмотреть.

— А потом родила… и страшно стало, — продолжала она тихо.

— Так страшно же уже было.

— Тогда стало страшно по-другому.

— А потом?

— А потом Громов придумался… И стало как-то полегче. Да и… ну.

Щёки у неё приобрели густой алый оттенок.

— Давай мне тут в обморок не хлопнись, я могу не пережить столько потрясений за день, — сказал я, а у самого внутри всё ходило ходуном.

Я смотрел на эту краску на её щеках и с трудом удерживал себя на месте.

Придумался.

Сказочница хренова.

Нагородила баррикад из несуществующих мужиков, заставила меня зубами скрипеть от ревности, а теперь сидит, обхватив себя руками, и выдает порциями правду, от которой у меня крышу сносит.

Восемь лет одиночества. Настоящего, глухого. Не потому, что не звали — я же вижу, какая она, мужики на таких женщин шеи сворачивают. Она просто закрылась от всех.

Алиса шмыгнула носом, уставившись на наши руки. Моя ладонь полностью закрывала её запястье.

— У меня от твоих откровений уже предохранители плавятся, — выдохнул я.

Аккуратно, но крепко взял её за плечи и поднял с дивана. На ноги она встала неуверенно, покачнулась, и мне пришлось на секунду прижать её к своему боку, фиксируя талию.

Мелкая. Чистая. Моя до последнего вздоха, пусть сама этого еще до конца не поняла.

— Всё, программа максимум на сегодня выполнена. Идёшь отдыхать. Наверх. Вторая дверь направо — там на сегодня твоя комната.

Я посмотрел на неё сверху вниз, на её припухшие от моих поцелуев губы, на эту застегнутую под горло рубашку, и почувствовал, как в паху снова начинает давить тяжелый, глухой жар.

— А я пойду во двор, — отрезал я, — Снег чистить, пока руки не отвалятся.

Алиса отрицательно мотнула головой

— Есть другой вариант, Алис. Я тебя избавляю от одежды и…

— Иди чисти снег, я здесь побуду, — быстро перебила она. — Мне надо Папе позвонить, узнать, как Даня. И…

— И отдохнуть тебе надо. Обещай, что отдохнёшь?

Она смотрела на меня хлопала глазами.

— Ну либо я тебя отдохну. Так отдохну…

— Я сама.

Я дождался, пока её тонкая фигурка скроется на ступенях лестницы, и только тогда позволил себе шумно, с матом выдохнуть.

Развернувшись, я быстрыми шагами пошел в прихожую. Сдернул с крючка куртку, натянул тяжелые ботинки и толкнул стальную дверь.