— А мама разрешила бы? — спросил он тихо.

И вот тут я секунду колебался.

Потому что нет. Мама бы наверное не разрешила. Мама вообще не знает, что мы не дома едим котлеты, а стоим на мотобазе в девятом часу вечера.

Но пацан смотрел на меня снизу вверх — серьёзно, в упор, проверяя. И я понял: если совру сейчас — он почует. Он всё чует.

— Не знаю, — честно сказал я. — Может, и нет. Но я буду держать тебя крепко. Слово офицера. С тобой ничего не случится.

— А ты офицер?

— Ага.

Он обдумал это.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Садись, — кивнул я.

Колян откуда-то из закрамов притащил детский шлем. Он был великоват Даньку, но я ничего опасного делать не собирался. Просто медленно проедем. Посадил пацана перед собой, руки ему поставил так, чтобы ему было удобно держаться. Он был мелкий, лёгкий, я чувствовал, как он напряжён весь — как струна.

— Держись. Вот сюда. Я сзади.

— А если упадём?

— Падать неприятно. Давай не будем. Мы потихоньку.

Я тронул газ. Совсем чуть-чуть. Байк мягко покатил по укатанной петле — медленно, на первой, я держал скорость пешую почти.

Пацан вцепился в мот.

А потом…

— Быстре-е-е-е-е можно? — донеслось из-под огромного шлема.

— Можно чуть-чуть.

Я добавил газу. Самую малость. Снег полетел веселее.

И пацан — мой молчаливый и упрямый Данька — вдруг засмеялся.

В голос. Звонко.

Я в жизни не слышал ничего лучше.

Мы прошли круг. Второй. Третий — я не считал. Я просто вёз своего сына по снежной петле, чувствовал его смех, и впервые за чёрт знает сколько лет внутри было не пусто.

Когда мы наконец остановились, он стащил шлем — щёки красные, волосы взмокли, глаза сияют как два прожектора.

— Это было… — он задохнулся, подбирая слово. — Это было КРУТО! Захар, это было круто! А ещё можно? Завтра можно?!

Не “папа” конечно. Пока просто “Захар”. Но таким голосом, что я бы за этот голос полжизни отдал.

— Можно, — сказал я хрипло. — Научу тебя даже водить. Когда немножко подрастёшь.

— А когда подрасту?

— Скоро.

И вот тут, на радостях, я и совершил главную ошибку вечера.

Я посмотрел на часы.

Полвосьмого.

А Алиса заканчивает в восемь. И ждёт нас.

— Так, боец, — сказал я, стряхивая снег с его куртки. — У нас проблема.

— Какая?

— Мы опаздываем к маме.

Даня посмотрел на меня. Потом на свои мокрые штаны. Потом снова на меня.

— Влетит? — спросил он деловито.

— Влетит, — честно сказал я.

— Обоим?

— Обоим.

Он подумал.

— Ну хорошо, — сказал мой сын и улыбнулся мне. — Зато круто было.

И я понял, что вот за то, что ему было круто, я готов выслушать от Алисы что угодно.

Хоть что.

Да?

Мы гнали в город, и всю дорогу пацан трещал без умолку.

Про шипы. Про то, как снег летел. Про то, что он, оказывается, ни капельки не боялся, ну вот совсем. Про то, что Колян обещал в следующий раз показать, как мотор устроен. И это тот же радар, который пронзал меня взглядом по дороге туда! Теперь он захлёбывался словами, и я ловил каждое.

Я ехал и улыбался как идиот.

Что меня, в общем-то, и подвело. Потому что улыбался я ровно до того момента, пока мы не подкатили к “Атланту”.

Восемь ноль три.

Я заглушил мотор у входа. Окна спорткомплекса горели тёплым жёлтым. И до меня вдруг дошло — по-настоящему, в полный рост — в каком мы виде.

Пацан мокрый насквозь. Штаны в снежной каше, куртка облеплена, шапка где-то на затылке, волосы взмокли и торчат. Перевозбуждённый, на адреналине, в начале девятого вечера! И голодный — котлеты-то так и ждут нас в холодильнике.

А его мать восемь лет тряслась над ним так, что чужому человеку из садика боялась доверить.

— Так, — сказал я негромко. — Боец. Сидим тихо. Говорить буду я.

— Понял, — серьёзно кивнул Даня. — А можно я скажу, что мне понравилось?

— Можно. Только не сразу.

Дверь “Атланта” открылась.

Пу пу пу.

Алиса вышла — в куртке нараспашку, с сумкой через плечо, разгорячённая, красивая.

Я увидел, как она нас замечает. Как улыбается — широко, тепло, идёт к машине, явно радуясь, что мы её ждём.

А потом её взгляд упал на заднее сиденье.

На мокрого, красного, всклокоченного Даню, который радостно прилип к стеклу и махал ей обеими руками.

И улыбка медленно сползла с её лица.

Я смотрел, как она останавливается на полпути. Как меняется её взгляд — от тепла к недоумению, от недоумения к чему-то, от чего у меня по спине пробежал нехороший холодок.

— Захар, — сказал Даня тихо, не переставая махать маме. — Кажется, влетит не обоим.

— А кому?

— Тебе.

Глава 40. Алиса

Первая моя мысль, когда я увидела их на парковке, — на них кто-то напал. Вторая — они вдвоём ввязались в какую-то жуткую драку. Или, боже упаси, Захар сам уже успел довести Даню до слёз?

— Что случилось? — спросила я, требовательно вонзаясь в Захара взглядом.

— Мы немного промокли, Алис, — спокойно ответил он, забирая у меня из рук тяжёлую спортивную сумку. — Но я в машине печку на максимум врубил, Даня уже отогрелся.

— Что случилось? — как заведённая повторила я, переводя взгляд на заднее сиденье.

— Мотокросс! — весело, улыбаясь во всё своё детское количество зубов, выкрикнул Даня. Он умудрился наполовину высунуть макушку в приоткрытое стекло. — Мам, там круто!

— Мото… что? — я окончательно перестала что-либо понимать. Насколько я знала, на мотоциклах катаются исключительно летом. По сухой траве.

— Да мы мимо трассы проезжали, а там у меня тренер знакомый ребят гоняет… — начал было Захар.

— Я хочу мотоцикл, мам! — перебил его Даня, захлёбываясь от восторга. — Было так круто! Мы ехали, а снег из-под колёс — вжууууух, вжух! Мы все мокрые! Так быстро!

Захар мельком глянул на Даню и едва заметно качнул головой. Даня тут же поймал этот взгляд, осёкся и послушно залез обратно в салон, до упора подняв стекло.

Ну дела.

Я замерла у открытой пассажирской двери, не понимая, что чувствую. С одной стороны, внутри потеплело: они ведь провели вместе всего полтора часа, а уже натворили какой-то чисто мужской фигни и теперь молча покрывают друг друга. Между ними появился контакт.

А с другой стороны — меня обожгла глухая, кусачая ревность.

Вот уж не думала, что способна на такое, но мне вдруг стало по-настоящему страшно. Мой сын, который восемь лет был только моим, сейчас слушался Захара с полувзгляда.

Видимо, вся эта гамма чувств слишком явно отразилась на моём лице. Захар молча увлёк меня за талию, помогая сесть на переднее сиденье, и мягко захлопнул дверь. Пока он укладывал мою сумку в багажник, Даня сзади притих. Сидел немножко испуганный, прижимая к себе полупустой рюкзачок.

Ну прекрасно. Теперь меня собственный сын боится. Или он Захара испугался? Ай, не знаю, что хуже!

Захар сел за руль, повернул ключ и сразу перевёл на меня внимательный взгляд.

— Устала?

Я промолчала, демонстративно отвернувшись к окну.

— Всё было безопасно, Алис. Абсолютно безопасно.

— Да, мам! — подал голос сзади Даня. — Я крепко держался, а Захар меня сзади руками прижимал!

— Вы катались на мотоцикле? Вместе?

— Да!

— На специальной закрытой трассе, где нет ни деревьев, ни столбов, собирать нечего, — попытался пошутить Захар. Но, наткнувшись на мой испуганный, тяжёлый взгляд, быстро понял, что шутка вышла вообще не в кассу. — С профессиональным тренером, — добавил он уже серьёзно.

— На улице? В такой холод?

Я потянулась к торпеде, где Захар разложил сушиться их шапки и перчатки. Взяла в руки Данины — мокрые насквозь, хоть выжимай. Щёки у обоих горели густым, румянцем.

— Да, мам, по снегу! На снегу падать вообще не больно!

— Падать?! — у меня внутри всё оборвалось. — Вы ещё и падали?!

— Дань, — негромко, но веско обронил Захар.