Господи, да что же это такое. Восемь лет каменная, а с ним — как дырявое ведро.

— Опять реву, — пожаловалась я, шмыгнув носом.

— Реви, — спокойно сказал он. — Реви, смейся, кричи. Я всё заберу.

— Невыносимый ты человек, Корсаков.

— Знаю. — Он притянул меня обратно, уложил щекой себе на грудь. — Спи, Лиса. Поздно.

Я устроилась поудобнее. Бум. Бум. Бум — снова это сердце его под ухом.

И почти уже провалилась в сон, тёплый и густой, когда внутри всё-таки кольнуло — тихо, на самом краю сознания.

Завтра к родителям.

Я не хотела туда ехать. Не знала почему — просто что-то внутри сжималось при одной мысли. Папа с его «деловым предложением» к Захару. Это его лицо, когда я сказала, что вышла замуж. Эти их с мамой переглядки.

Что-то было не так. Я чувствовала это всем нутром, тем самым, что восемь лет помогало мне выживать и вовремя срываться с места.

Но Захар дышал ровно и глубоко подо мной, рука тяжело и надёжно лежала на моей спине, и я решила — завтра.

Всё завтра.

Проснулась я от того, что в комнате было светло.

Пошарила руками.

И сердце ёкнуло раньше, чем включилась голова: одна. Опять одна. Он всё-таки исчез.

Я рывком села, хватая ртом воздух, прижимая к груди одеяло.

И тут снизу донеслось.

Грохот. Звон посуды. И голоса.

Один — звонкий, захлёбывающийся, мой родной.

Второй — низкий, ровный, с хрипотцой.

Я замерла, прислушиваясь, и сердце, только что сошедшее с рельсов, встало на место.

Надела бельё, натянула футболку Захара, которая уверенно прикрывала мне бёдра, и босиком, тихо спустилась по лестнице.

Даня сидел на высоком барном стуле, болтая ногами, и говорил, говорил, говорил — без остановки, размахивая вилкой, как дирижёр. Про динозавров. Про то, что спинозавр на самом деле плавал, а не как все думают. Про то, что у тираннозавра лапки маленькие, но это не значит, что он слабый, это значит, что у него зато челюсти ого-го. Про Коляна с мотобазы. Про то, что хочет красный мотоцикл, нет, лучше чёрный, нет, всё-таки красный.

А Захар стоял у плиты.

Огромный, в одних спортивных штанах, босой, с лопаткой в руке, переворачивал что-то на сковороде — кажется, оладьи.

Афигеть у него мышцы! Я как-то ночью и не поняла на ощупь…

— Мам! — Даня заметил меня и замахал вилкой. — Мам, мы оладьи делаем! Захар делает! Они немножко горелые, но он говорит, что горелые — это закалённые, как солдаты!

Захар обернулся.

И посмотрел на меня — в его футболке, растрёпанную, со следами слёз, смеха и сна на лице, — так, будто я была самым красивым, что он видел за всю свою жизнь, полную вещей, которые красивыми точно не были.

— Доброе утро, — сказал он. — Садись. Завтрак.

И я поняла, что вот это — и есть моя точка сбора.

Та, к которой я теперь всегда буду мысленно возвращаться.

Даня тут же сполз со стула и убежал в комнату — досматривать мультики до того, как взрослые скажут выключать.

Мы остались вдвоём.

Захар сел напротив, обхватил кружку своими огромными, загрубевшими ладонями и посмотрел на меня поверх неё. В его серых глазах, обычно ледяных и собранных, сейчас плескалось какое-то совершенно непривычное, мягкое тепло.

— Выспалась? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, с той самой утренней хрипотцой, от которой у меня по коже побежали глупые, сладкие мурашки.

Я покачала головой, пряча лицо за чашкой с чаем и чувствуя, как горят щёки.

Он понимающе улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ:

— Всю жизнь бы так не высыпался.

В груди потеплело так сильно, что на мгновение показалось — всё у нас будет хорошо. Обязательно будет.

Никакие призраки прошлого, никакие чужие амбиции нас не достанут в этих четырёх стенах. У него же там замок на ручке, как он показывал — можно закрыться и снаружи никто-никто не достанет.

Я попыталась сдержать глупую, счастливую улыбку.

— Какие планы на день, майор?

— Быть с тобой, — Захар ответил сразу же, без секундного колебания. Поставил кружку на стол и накрыл мою ладонь своей — тяжёлой, горячей. — С вами обоими. Наверстать всё, что можно. И чего нельзя — тоже.

Я сглотнула вставший в горле ком.

— К родителям моим поедем? — озвучила я то, что мёртвым грузом лежало на сердце с самого момента пробуждения.

Захар на секунду замер.

— А можно не ехать? — хмуро поинтересовался он.

я не выдержала и тихонько хмыкнула.

— Неа, — вздохнула я, сокрушённо качнув головой.

Я посмотрела на наши сцепленные пальцы.

Захар молчал несколько секунд, изучая моё лицо, словно сканировал уровень моей тревоги. А потом сжал мои пальцы сильнее — до лёгкой боли, возвращая мне самообладание.

— Тогда поедем, посмотрим, послушаем. Я рядом буду. Что бы там ни было — я рядом. Поняла?

Глава 44. Захар

Загородный дом, который сняли её родители, выглядел до противного безупречно. Двухэтажный коттедж из тёмного бруса, огромная веранда, дорожки почищены. Кто чистил, интересно. Саша этот несчастный наверное.

Я заглушил мотор у ворот, но пальцы с руля убрал не сразу. По привычке прошёлся взглядом по периметру — выходы, окна, машина у крыльца, тот самый “Майбах”. Санька-водителя не видно. Уже хорошо.

— Всё нормально? — Алиса коснулась моего плеча.

Я повернулся. Она смотрела тревожно, крутила на пальце кольцо. Я перестал хмуриться, накрыл её руку своей.

— Всё отлично, — соврал я.

Потому что отлично не было и быть не могло. Я ехал сюда, зная, чем это пахнет. Старый лис не зря звал нас “всем вместе”. Он не семейный обед затевал. Он готовил вторую серию того разговора во дворе — только теперь при свидетелях, при дочери, при внуке. На своём поле.

Не на того напал.

Я вышел первым. Обошёл капот и встал чуть впереди — так, чтобы Алиса с пацаном оказались у меня за спиной. Привычка. Когда не знаешь, откуда прилетит, своих держишь за спиной.

А они свои теперь. Бесповоротно.

— Алисонька! Приехали! — моя тёща выпорхнула на крыльцо.

Стройная, невысокая женщина лет пятидесяти пяти… в ней было что-то похожее с Алисой, только смягчённое временем.

Нарядная, серёжки надела к нашему приезду. Или она всегда такая при параде?

Я смотрел на неё и думал: вот эта женщина восемь лет назад просто отвела глаза. Не вступилась за дочь.

Она любила Алису. Это было видно. Любила — и всё равно тогда промолчала.

За её спиной возник Сергей Павлович.

Алиса подошла к нему, он обнял дочь, прижал — и поверх её плеча посмотрел на меня. Перевёл взгляд, расплылся в широкой, радушной улыбке.

— Ну, добро пожаловать в семейный круг, Захар.

Сергей Павлович сразу на пороге попытался показать, кто тут кого впускает в семью.

Я, конечно, пожал протянутую руку. Крепко и без лишних слов. Он ответил тем же, только вот ладонь мне постарался сдавить посильнее.

А я тоже не промах — держал его руку ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял: не продавишь.

— Спасибо, что позвали, — сказал я доброжелательно, будто он не говорил мне про командировку с билетом в один конец.

Даня тем временем выбрался из машины и встал столбиком, разглядывая дом, и в серых глазах — моих глазах — светилось искреннее детское восхищение.

— Ого, домина!

— Внучок! — тесть мгновенно переключился, присел, раскинул руки. — Иди к деду!

И пацан подошёл.

— Захар, у тебя поменьше домик, — заявил Даня.

Ну спасибо сын, удружил.

Тёща прыснула — смущённо, прикрыла рот ладонью. Тесть торжествующе улыбнулся.

— Устами младенца глаголит истина, —- заключил он.

Даня понял, что сказал что-то не то.

Умный пацан. Наблюдательный.

Только вот наблюдательность сейчас сработала против меня, даже как-то неприятно стало под рёбрами. Но я смолчал. Не его вина. Пацан не знает, что этот добрый дед восемь лет назад выкинул его беременную мать из дома, а на вчера обещал спровадить меня на тот свет.