В толпе мелькнула светлая голова Лины Фрунзе, среди зевак вытягивала шею Жаклин Дюссолье с блокнотом в руке. Женщин не меньше, чем мужчин. Вон там и Дарья, мать несчастного Михеля. Взывать к ее материнской совести сейчас жалко и глупо. Чувство толпы всегда оказывается сильнее личного, если ты стал ее частью. И коли уж пытаться переубеждать — то толпу, не человека.

Хотя и это — в данной ситуации — дело гиблое.

Однако, комиссар Адлер так не считал и предпринимал попытки переговоров одну за другой, но бунтовщики не позволяли даже приближаться к воротам — просто беспорядочно палили не то в воздух, не то в чаек, не то в стены. Вартиславу даже удалось взять на мушку одного из зачинщиков — с лопатой на плече — но комиссар стрелять запретил.

— Если мы их разозлим, они и вправду взорвут свою бомбу. Мы знаем, что она у них есть. Нужен другой путь.

А Варт с содроганием увидел, как Дарья берет мужика с лопатой под локоть и что-то шепчет на ухо. Он едва не пристрелил отца Михася. Так что заткнул револьвер от греха подальше за пояс под плащ, рядом с дагой. Клинок — он благороднее пули, он говорит честно в честном бою. Но что может сделать клинок с обезумевшей толпой?

Она должна пережить свое безумие, переболеть, понять, что это тщетно. Вмешательство только спровоцирует никому не нужную резню. Говорить можно через какое-то время. Пока что отрезать бунтовщиков от взрывчатки было бы достаточно.

— Она у них с собой или в подземелье, под замком? — деловито поинтересовался Фриц, перекрикивая шум толпы и зевак.

— Херр Краузе, если бы я знал — я владел бы миром. Ветров, не желаете проверить?

— Очень желаю, — отвечал Варт. — Дайте мне десять человек. Повстанцы наверняка оставили часовых или засаду.

Или связного хотя бы.

— У меня нет десяти человек. Я жду подкрепления, и все оно понадобится мне здесь, если ситуация выйдет из-под контроля. Рабочих не меньше сотни. Берите Краузе — это все, что я могу вам предложить.

Так он печется о своем городе. Посылает ненадежного раненного незнакомца обезвреживать бомбу. Варт усмехнулся.

— Фриц, ты со мной?

— Даже не спрашивай. В подземельях без меня не разберешься, — инженер похлопал по полной бумаг и чертежей сумке. — Хотя я и не ваш человек, комиссар, чтобы вам решать. Я иду из доброй воли.

Ха. Знал бы Краузе, как он разбирается в подземельях. С закрытыми глазами и без всяких карт. Но в бомбах — немец соображает больше. Да и стоит на ногах лучше.

— Хорошо. Комиссар. Удерживайте людей, отвлекайте. Мы вытащим людей из замка и обезвредим бомбу, если найдем.

— Вытащите людей⁈ — поразился Адлер его плану.

Фридрих поддержал комиссара:

— В замок подземелья не ведут. Не выйде…

— Выйдет. Достаточно вернуться туда, где мы впервые встретились, Краузе. Хотя вы почти полностью развалили мой тайный коридор своей идиотской расфортификацией.

Маша.

— Свидетели сказали, будто он уехал на поезде в Берлин, но я не очень в это верю.

— И правильно делаете.

Накладная борода одиноко венчала бортик корыта, а безбородый здоровяк Борис попивал густое свежее какао с чили — Маше удалось добыть в лавке колониальных товаров немного. Благо, выручка оказалась впечатляющей. Теперь у нее даже есть немножко ванили и корицы в банках.

Они сидели на сундуках у печки Kochofen, обнимая уютные чашки из сервиза Дюссолье ладонями, и чувствовали себя вполне неплохо. Особенно Борода-Борис — потому что Маша дала ему остатки своей чудо-мази из сумки. Хотя синяки и рваная ссадина на щеке все равно мужика не красили.

— Так что вы знаете? Наши так и не вернулись, а… ну, я думала, что бомба — дело быстро. Ее сделал Лемешев? Что ему нужно? Он болен некой идеологией?

Борис расхохотался, очень тихо, что для такой комплекции вышло даже странно.

— Идеология Митьки Лемешева — риск и выгода. С ним наши дела вышли на новый уровень. Он работает чисто, тихо, незаметно и эффективно. Чего стоит идея с сохранностью инкогнито сторон! Нет, он не станет лезть на амбразуры и бросаться грудью на флаг. Не его стиль.

— Тогда что же?..

— Вот, что я надумал, Мария, когда услыхал на последнем допросе про нитроглицерин. Митька — он ведь наполовину британец, по матери. А на верфи планируют военные преобразования.

— Да, люди из «Черного якоря» потому и выступают против. Вместо того, чтоб государство тратило деньги на перестройку верфи и вооружение впоследствии, они хотят выше зарплату. Ну, а более наивные — мечтают о всеобщем мире.

Знали бы они, что через двадцать лет… будет Первая мировая, и ничто не останется прежним. Маше будет пятьдесят три, если она доживет…

Но, к счастью, фраза Бороды прервала лишние рефлексии:

— Зато Британия мечтает заполучить чертежи судов имперского флота. На подписании нового плана эти чертежи непременно должны быть представлены.

— То есть, они сейчас в замке?

— Возможно, да, возможно — нет. Митька ведь в первый раз пошел в «Черный якорь» именно после газетной заметки о бронированном крейсере, который построит усовершенствованная верфь «Вулкан». Мы обсуждали ее в то утро — я видел тот блеск в его глазах. Крейсер, которому враг не проиграет. Понимаете?

Обалдеть.

— Я в шоке… — прошептала Маша. — И тогда он пошел толкать речи против кайзера, зарплат и перемен, подговаривать народ к мятежу, достал нитроглицерин… Так его вы привезли или нет?

— Посылку я везу из Данцига. Еще удивился — по что такая маленькая коробка с какао? Невыгодно. Но Митькин человек говорит: Митька тебя, Борис, разве подводил когда? Бери, да аккуратно — «бьющееся». Ерунда такая. Но я взял, доверился этому змею. Прибыль нужна была.

Борис залпом опрокинул в себя шоколадную гущу со дна, будто это ему водка.

— Я думала, Борода сам решает, какой груз везти, — ехидно протянула Маша, влетая на шестеренках мыслей в новую плоскость.

— Не в этот раз.

Лемешев — британский шпион. Серьезно?.. В голове не укладывается. Хотя и отвечает на все вопросы. Толпа отвлекает народ, а он крадет документик. Если что пойдет не так — вообще взрыв, и документов нет, как и огромного количества людей и замка, что достояние города, вообще-то. И тайное сердце Варта.

Маша встала и добросила в печку угля.

— Хотите добавки? Какао?

— В следующий раз. Ваше предложение о точке сбыта, Мария… Теперь обретает совсем другой смысл. Я готов сотрудничать, если смогу бесплатно пить шоколад в «Грифоне».

— Сожалею, но я не сторонник контрабанды. И следующего раза не обещаю. Зачем вы делаете это все, Борис?

Тот потянулся к корыту, стянул бороду и швырнул ее в огонь вслед за топливом. Пламя охватило волосы, запахло паленым. Оба невольно смотрели, как горит его маска. Одна из множества.

— О Бороде в Штеттине больше никто не услышит: я сменю имидж. Ваши часовые шуцманы придут в себя уж через полчаса-час, и ничего не смогут сделать. Но имя Борода не должно остаться в памяти города как имя мятежника, что привез бомбу — это дело чести. И тем более — как политического преступника.

— У меня были часовые⁈.

— Несли стражу под вашим домом.

Варт в своем репертуаре. Княжич-милашка… А караул — как караулу и положено во все времена: их просто вырубили, вот и весь сказ.

Но княжичу-милашке нужно это знать. И… и возможно, ему нужна помощь, возможно — он попал в беду…

— Давайте… проберемся к замку и посмотрим, что происходит?

— Выгоднее бы пробраться внутрь, но революционеры все еще там, как и полиция.

— Все еще там⁈.

— Жгут костры. Иногда стреляют. И кричат про бомбу.

Вот же упертые… Хорошо, хоть не взорвали ее. Это же не муляж, раз у них есть нитроглицерин. Маша навязала платок с плеч на шею и голову.

— Я знаю другой ход. Тайный ход Грифичей. Проводите меня? Раз уж мои часовые не в форме. Хотя я бы захватила и одного из них. Мало ли — люди всегда пригодятся. А второй пусть сторожит внутри дома. У меня, знаете ли, каким-то образом вдруг семья появилась.