— Вы — невероятная, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторяю. Выиграли суд. Кексом. В магическом мире. Это... — он искал слово, — ...самое безумное, что я видел. И я видел много.

— Спасибо, — сказала я. — За адвокатуру.

— Я почти ничего не сказал. Вы — всё.

— Ты сказал достаточно. Я — дополнила.

— Кексом.

— Кексом. Всегда кексом.

Морден ушёл — быстро, молча, с лицом человека, который проиграл и не понимает, как. Его адвокат — за ним, с папкой и холодным взглядом.

— Он вернётся, — сказал Кэл.

— Знаю.

— Не через суд. Другим путём.

— Знаю.

— Ты готова?

— Нет. Но буду.

Мы вышли из суда. На улице — полдень, солнце, город. Рядом — площадь Цветочная, кондитерская, «Бурштейн». И — Москва, которая горела, далеко, в другом мире, откуда звали драконы и пробоина, которая расширялась с каждым часом.

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Артефакт. Сегодня. Ночью.

— Ночью, — подтвердил он. — Но сначала — кондитерская. Клиенты. Судья придёт завтра.

— Сначала — кондитерская, — согласилась я. — Потом — артефакт. Потом — спасение мира.

— Ты всегда так строишь приоритеты?

— Всегда. Кондитерская — это я. Без меня — нет мира.

Он посмотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое я уже не пыталась классифицировать.

— Знаешь что, — сказал он. — Ты — права.

— Всегда?

— Почти.

— Почти — это твоё любимое слово.

— Потому что оно — честное.

Я улыбнулась. Он — тоже. На площади, при свете солнца, рядом с кондитерской, которую мы построили из ничего — в параллельном мире, с говорящим котом, драконом и магом-юристом.

Впереди — ночь. Артефакт. Москва. Пробоина.

Но сейчас — день. Кондитерская. Клиенты. Кекс.

И — победа. Абсурдная, нелепая, невозможная победа.

Через выпечку.

Вечер после суда прошёл в кондитерской. Я печь — до ночи, Несса — помогала, Кэл — сидел в углу и читал (или делал вид, что читает; я заметила, что его книга не переворачивалась последние полчаса — значит, он думал). Графит — лежал на стойке и контролировал качество (то есть ел крошки и делал замечания). Дракоша — под стойкой, на своей подушке, фыркал на каждого, кто наклонялся.

Судья Марена Коль пришла в десять утра следующего дня. Точнее — в десять ноль три. Она вошла в зал, огляделась, села за столик у окна и сказала:

— Три кекса. С драконьим маслом. И сидр.

Несса подала. Судья съела — медленно, с расстановкой, с закрытыми глазами и тем выражением, которое я уже начинала узнавать: выражение человека, который нашёл то, что искал, и не хочет, чтобы это заканчивалось.

— Хорошо, — сказала она наконец, ставя пустую тарелку. — Очень хорошо.

— Спасибо, — сказала я.

— Я приду завтра.

— Каждый день?

— Каждый. Пока вы не надоесте.

— Вам не надоест?

— Мне — нет. В «Бурштейн» я хожу тридцать лет. Не надоело.

— Вы ходите в «Бурштейн» каждый день тридцать лет?!

— Каждый. Без исключения. Даже когда болела. Даже когда был шторм. Даже когда...

— Поняла, — сказала я. — Каждый день.

— Но теперь — к вам, — сказала она. — «Бурштейн» — завтрак. Вы — обед.

— Это комплимент?

— Это — расписание.

Она ушла. Оставив на столе не только пустую тарелку, но и три луны — с мелкой запиской: «За три кекса. Остальное — в следующий раз.»

— Она оставила чаевые, — сказала Несса с открытым ртом.

— Она — судья, — сказал Кэл из угла. — Судьи всегда платят. Это принцип.

— Это хорошо? — спросила Несса.

— Это — гарантия, — сказал он. — Судья — постоянный клиент. Постоянный клиент — стабильный доход. Стабильный доход — кондитерская живёт.

— Кондитерская живёт, — повторила я. — Мне нравится это звучание.

День прошёл в работе. Я печь — кексы, эклеры, карамельные подушки (они стали хитом — разбирались быстрее всего). Несса — училась. Я показывала ей основы: как просеивать муку, как взбивать яйца, как проверять температуру печи (рукой — подносишь ладонь к дверце; если тепло — хорошо; если жарко — слишком; если холодно — беда).

— Это неточно, — сказала Несса.

— Это — интуитивно, — поправила я. — Кондитер — не инженер. Кондитер — музыкант. Он чувствует температуру, как ноту. Не по прибору — по слуху.

— По слуху?

— По ощущению. Когда тесто готово — ты знаешь. Не потому что таймер сработал. А потому что... чувствуешь.

— Я не чувствую.

— Пока. Но будешь.

К вечеру — счёт за день: шестьдесят восемь лунных. Шестьдесят восемь! Это больше, чем вчера. На пятьдесят процентов больше. Люди приходили — не по одному, не по двое, а — группами. Семьи, компании, пары. Они садились за столики (четыре, все — заняты к обеду), заказывали, ели, разговаривали и — возвращались.

— Вы — постоянные клиенты? — спросила я женщину, которая пришла второй раз за день.

— Мы — соседи, — сказала она. — Живём на площади. Видели, как открываетесь. Решили попробовать. И... — она улыбнулась, — ...мы будем приходить каждый день.

— Каждый день?

— Ваша выпечка... другая. Не как у «Бурштейна». Не хуже. Не лучше. Другая.

— Спасибо, — сказала я. — Это лучший комплимент.

— Почему?

— Потому что «другая» — значит, незаменимая.

К вечеру я сидела в опустевшем зале, считала монеты и чувствовала — впервые за две недели — что всё идёт хорошо. Не идеально (долги росли, Москва горела, пробоина расширялась, Гримвальд ждал), но — хорошо. Кондитерская работала. Клиенты приходили. Деньги — капали. Несса — училась. Дракоша — счастлив (масло выделял регулярно — значит, был доволен). Графит — сыт (я купила ему лосося — тот самый, обещанный, большой кусок, за правду; он съел его с закрытыми глазами и мурлыканьем, которое слышно было на площади).

И тут — на следующее утро — пришла Милдред.

Она появилась в восемь. Ровно в восемь. Как всегда — без предупреждения, без звонка, без предварительного уведомления. Просто — стук в дверь кондитерской (мы открыли в шесть; я печь; Несса — убирала; Кэл — сидел в углу).

Стук. Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Три удара.

— Это она, — сказал Кэл.

— Знаю, — сказала я.

— Готова?

— Нет.

— Отлично. Открывайте.

Я открыла. На пороге — Милдред. Та же причёска (тугой узел, без единого волоска). Та же улыбка (тёплая, приветливая, от которой хотелось плакать). Та же папка (толстая, кожаная, с застёжкой). Та же мантия (серая, с серебряными пуговицами).

— Доброе утро! — сказала она. — Я — с проверкой!

— Плановой? — спросила я.

— Внеплановой!

— Разницы нет?

— Разницы нет. Но звучит страшнее.

Она вошла. Не ждала приглашения — как всегда. Осмотрела зал. Потолок. Стены. Пол. Стойку. Столики. Вывеску (неполную — «Откры...»). Печь наверху (поднялась, посмотрела, кивнула). Ингредиенты (проверила каждый мешок, каждую банку, каждую склянку). Персонал (Нессу — проверила по списку; оказалось, что Несса тоже должна быть зарегистрирована в Министерстве труда; «статус — наёмный работник; лицензия — не требуется; но регистрация — обязательна»).

— Регистрация Нессы, — сказала Милдред, записывая в блокнот. — Нарушение. Статья 19, параграф 3: «Наемный работник подлежит регистрации в течение семи дней с момента начала работы.»

— Она работает второй день! — сказала я.

— Значит, у вас пять дней. Если не зарегистрируете — штраф. Десять лунных.

— Десять?!

— Стандартная ставка.

Я посмотрела на Нессу. Она побелела.

— Я... не знала, — прошептала она.

— Не ты виновата, — сказала я. — Я. Я должна была знать.

— Никто не должен знать всё, — сказала Милдред с той же улыбкой. — Но закон — закон. Десять лунных. Или регистрация в течение пяти дней.

— Зарегистрирую сегодня, — сказала я.

— Отлично! — Милдред записала. — Пункт первый — зафиксирован. Пункт второй: санитарные условия.