Готовила что? Кекс. Большой. С маной. С драконьим маслом. С мостом из карамели. Такой, как на совещании. Такой, как для Гримвальда. Такой, как первый, который я испекла в доме Кэла.

Потому что кекс — это язык. Который понимают все. В обоих мирах.

В последний день перед возвращением — вечером — я сидела в кондитерской. Одна (почти). Несса — ушла домой (я сказала ей: «завтра — ты одна; кондитерская — твоя; ключи — твои; клиенты — твои»; она побелела; потом покраснела; потом кивнула — резко, коротко). Графит — на подоконнике. Дракоша — под стойкой. Кэл — в углу.

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Завтра — Москва.

— Знаю.

— Ты — идёшь?

— С тобой?

— Со мной.

Он молчал. Долго. Смотрел на книгу (которую не читал). На зал (пустой, тихий, с запахом кексов). На меня (в фартуке, с муко-мучными руками и лицом, на котором были написаны два слова: «Страх» и «Решимость»).

— Я — маг, — сказал он наконец. — В Москве — мана слабая. Я буду... не таким. Не сильным. Не уверенным. Просто — человеком. Без магии. Без...

— Без каш? — спросила я.

— Кашу я сварю, — сказал он. — Везде. Даже без магии.

— Тогда — идём.

— Вместе?

— Вместе.

Он улыбнулся. Та самая улыбка. Которая меняла его лицо больше, чем магия. И на этот раз — я не отвела взгляд. Посмотрела на него. Долго. С тем выражением, которое я наконец-то решилась назвать.

Нет. Не сейчас. Не здесь. Не при Графите, который делал вид, что спит (но не спал; я видела по ушам), и при Дракоше, который фыркал во сне.

Но — потом. В Москве. В моей кондитерской. Когда миры встретятся. Когда мост — заработает. Когда... — я улыбнулась, — ...когда будет кекс.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной, — ответил он.

Я поднялась в комнату (наверху, над кондитерской; я переехала три дня назад; «здесь — ближе к работе,» сказала; «здесь — ближе к коту,» поправил Графит). Легла. Графит — на подушке. Дракоша — у двери.

— Графит, — сказала я на грани сна.

— Что?

— Завтра — Москва.

— Знаю.

— Ты — готов?

— Нет. Но иду.

— Почему?

— Потому что ты — идёшь. А я — Страж. Страж идёт за тем, кого охраняет.

— Ты охраняешь меня?

— Три года в Москве. Здесь — продолжаю. Завтра — продолжаю.

— Навсегда?

— Навсегда — это сильно. Но — надолго.

— Насколько надолго?

— Настолько, насколько хватит подушки.

— Подушки хватит навсегда.

— Тогда — навсегда.

Он замурлыкал. Тихо, глубоко, с той особенной теплотой, которая означала: «Я — здесь. И я — не уйду.»

Я уснула. Быстро. Без снов. Без мыслей. Только — тишина, тёплое одеяло и мурлыканье Стража на подушке.

Завтра — Москва. Кондитерская. Мост. И — встреча двух миров.

Через дверь. С кексом.

Как всегда — с кексом.

Мы вышли на рассвете.

Не из дома Кэла (я переехала в кондитерскую три дня назад). Не из кондитерской на площади Цветочной (она осталась с Нессой; я отдала ключи, рецепт и фразу: «Ты — кондитер. Не помощник. Не ученица. Кондитер. Делай.»). А — из точки соединения. Та самая, между лесом и горами, куда мы ходили с командой неделю назад. Там — граница была тоньше всего. Там — проход работал.

Не для всех. Для меня — точно. Метка на ладони — горела ярко, зелёно, с пульсацией, которая совпадала с биением сердца. Для Графита — Страж проходил через границу как через дверь. Для Дракоши — он был частью пробоины; проход — его стихия. Для Кэла...

Кэл стоял перед границей и молчал.

Я видела: он боялся. Не границы — себя. Не прохода — того, что будет по ту сторону. Москва — без магии, без маны, без кристаллов — была для него тем, чем пустота была для Графита: неизвестностью, которая пугает сильнее любой опасности.

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Ты — идёшь?

Он молчал. Долго. Смотрел на границу — на серебристую дымку, которая стояла стеной, с образами, мелькающими внутри: Москва, дома, фонари, машины.

— Я — маг, — сказал он. — В Москве я буду... обычным.

— Ты и здесь — обычный, — сказала я. — Просто — с магией.

— Без магии — я кто?

— Ты — Кэл, — сказала я. — Который варит кашу каждое утро. Который купил фартук. Который не спал, когда я была в опасности. Который... — я замолчала, — ...который — не шум. А — аромат.

Он посмотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое я больше не пыталась классифицировать, потому что я его знала.

— Идём, — сказал он.

Элвин играл. Флейта — три секунды. Мы прошли через дымку. Тьма. Тишина. Одна. Две. Три.

Свет.

Москва.

Я стояла посреди своей кондитерской.

Маленькой, пустой, тёмной, с молочными стенами, деревянной стойкой и витриной (пустой; торты, которые я планировала на открытие, не появились; я исчезла раньше). На стойке — лист бумаги. Белый, чистый, с символом. Метка. Моя. Зелёная, круглая, с рисунком моста.

И — запах. Старый. Пыльный. Запах помещения, которое ждало. Не месяц — три недели. Но для помещения три недели — как три года.

— Дом, — сказала я.

— Дом, — повторил Кэл тихо.

Он стоял посередини зала и смотрел. На стены. На стойку. На окна. На Москву, которая была за стеклом — серая, шумная, с машинами, прохожими и небом, в котором не было двух месяцев.

— Здесь... — начал он.

— Нет маны, — закончила я.

— Нет. Совсем. Воздух — пустой. Как... — он подобрал слово, — ...как чай без заварки. Вода есть. Но — не чай.

— Тебе плохо?

— Нет. Просто... тихо. Внутри. Как будто кто-то выключил радио, которое играло всю жизнь.

— Это — нормально?

— Не знаю. Я никогда не был в мире без маны.

Графит прыгнул на стойку. Огляделся. Принюхался.

— Здесь пахнет мышами, — сказал он.

— Ты серьёзно? — спросила я. — Мы только что пришли из параллельного мира, а ты...

— Я кот. Я всегда серьёзно, когда дело касается мышей. Здесь — четыре штуки. Под полом. Две взрослые, две молодые.

— Как в Элларии, — сказала я.

— Мыши — универсальны, — сказал Графит. — Они — везде. Во всех мирах. Это — константа.

Дракоша спрыгнул с моего плеча и сел на стойку. Посмотрел на Москву за окном. На машины. На людей. На серое небо без двух месяцев.

— Фырок, — сказал он тихо.

— Скучаешь по драконьему миру? — спросила я.

— Фырок-фырок.

— По Элларии?

— Фырок.

— Не переживай. Мы вернёмся.

— Фырок, — сказал он мягче и прижался к моей руке.

Я достала телефон. Заряженный (магически, в Элларии; полный заряд; хватит на неделю, если экономить). Написала.

Алиса: Зара. Я здесь.

Три точки. Зара печатает.

Зара: ГДЕ

Алиса: В моей кондитерской. На Малой Бронной.

Зара: Я ЕДУ.

Алиса: Жду.

Зара приехала через двадцать минут. Я слышала её издалека — ещё до того, как увидела: топот каблуков по тротуару, звон ключей (у неё был запасной; я дала три недели назад, перед тем как исчезла), и — голос:

— АЛИСА!!!

Дверь распахнулась. Зара влетела в кондитерскую — стремительно, громко, с вихрем волос и лицом, на котором были написаны все эмоции мира одновременно: радость, злость, облегчение, страх, любовь и обида.

Она остановилась.

Посмотрела на меня. На Графита (на стойке). На Дракошу (на стойке рядом с Графитом). На Кэла (в углу, у окна, с лицом человека, который впервые видит Москву и не знает, что думать).

И — расплакалась.

Не тихо. Не робко. А — громко, навзрыд, с хлюпаньем и слезами, которые капали на пол и оставляли мокрые пятна.

— Ты... — выдавила она сквозь слёзы, — ...ты... вернулась.

— Вернулась, — сказала я.

— Три... недели... — она хлюпнула, — ...я... сходила... с ума...

— Зара...

— Мама... звонила... Полиция... МЧС... Я... —

— Зара, — сказала я, подходя и обнимая её. — Я здесь. Живая. Здоровая. С котом. С драконом. С... — я кивнула на Кэла, — ...магом.