— Это... — начал он.

— Метка, — сказала я. — Моя метка. На моей ладони. Она... в Москве. На стойке.

— Пробоина, — сказал Кэл. — Она расширяется. Метка — след. Энергия вашего переноса отпечаталась в обоих мирах. В Москве — на стойке. Здесь — на вашей ладони. Это...

— Это значит, что миры связаны через меня?

— Через вас. Через вашу метку. Через ваш перенос. Вы — точка соединения.

Я посмотрела на ладонь. Метка горела — зелёная, круглая, с тем самым символом, который теперь был не просто меткой, а... мостом. Мостом между двумя мирами.

— Я — мост, — сказала я.

— Вы — мост, — подтвердил Кэл.

— Между Москвой и Элларией.

— Между всем, что есть, и всем, что будет.

Телефон погас. Четыре процента — ноль. Экран — чёрный. Связь — потеряна.

Я стояла посреди комнаты с чёрным экраном в руке и чувствовала — впервые за четыре дня — что происходящее больше, чем я думала. Больше, чем кондитерская. Больше, чем долги, лицензии и штрафы.

Я — мост между мирами. И миры — расходятся. Или сходятся. Или взрываются.

И я должна решить: строить кондитерскую — или спасать вселенную.

«Кондитерская, — подумала я. — Я просто хотела открыть кондитерскую.»

Но, как оказалось, кондитерская — это было только начало.

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Завтра — Министерство торговли. Лицензия. Помещение. Кондитерская.

— А пробоина?

— Пробоина подождёт. Кондитерская — нет.

— Вы уверены?

— Нет. Но я делаю то, что умею. Я печь. А потом — спасать мир. В таком порядке.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое я больше не пыталась классифицировать. Потому что я знала, что это за выражение. Я просто... пока не была готова его назвать.

— Ладно, — сказал он. — Завтра — лицензия.

— Завтра — лицензия.

Дождь за окном стих. Мана в воздухе стала светлее, легче. Два янтарных месяца выглянули из-за облаков — робко, как дети, выглядывающие из-за угла.

Я положила телефон в сумку. Выключенный. Мёртвый. Но — свидетель. Свидетель того, что Москва существует. Что Зара жива. Что моя кондитерская — на месте.

И что я — не просто попаданка. Я — мост.

Мост, который должен стоять. Крепко. Уверенно. Независимо от того, какие миры на нём встречаются.

«Сначала — кондитерская, — подумала я. — Потом — всё остальное.»

И пошла спать. С мыслью о Заре, о Москве, о метке на ладони и о том, что завтра — новый день. С новыми очередями, новыми проверками и новыми возможностями.

В параллельном мире.

Где я — мост.

Утро вторника началось с того, что Дракоша сбежал.

Нет, не сбежал в классическом смысле — не удрал, не скрылся, не исчез. Он просто... вышел. Через окно. Пока я спала, Графит храпел на подушке, а Кэл варил кашу внизу, маленький зелёный дракон расправил свои неудачные крылышки (которые по-прежнему не работали для полёта, но отлично работали как парашют при прыжке с подоконника) и спланировал в сад.

Я узнала об этом, когда спустилась на кухню и обнаружила, что его место у печи — пустое. Тёплое (значит, ушёл недавно), с отпечатком когтей на полу и следом дыма в воздухе.

— Кэл, — сказала я. — Дракоши нет.

Кэл обернулся от плиты. Посмотрел на пустое место. На открытое окно. На след дыма.

— Он ушёл, — сказал он.

— Куда?!

— Не знаю. Драконы гуляют. Это нормально.

— Нормально?! Он маленький! Он в чужом городе! Он может...

— Поджечь что-нибудь, — закончил Кэл.

Мы посмотрели друг на друга. В одно и то же мгновение до нас дошло.

— Линвор, — сказала я.

— Линвор, — сказал он.

— Город.

— Город.

— С деревянными домами.

— С деревянными домами.

— И людьми.

— И людьми.

Мы бросили кашу (Кэл выключил огонь — или, точнее, магически загасил кристалл; я всё ещё не привыкла к этому), схватили куртки и выбежали на улицу.

Утро было ясным — после вчерашнего мана-дождя воздух стал чище, ярче, с запахом мокрой земли и травы. Птицы пели. Деревья шелестели. Всё было прекрасно.

И абсолютно не имело значения, потому что мой дракон был на свободе в городе, полном деревянных построек.

— Где он мог пойти? — спросила я, почти бегом спускаясь к дороге.

— Не знаю, — сказал Кэл. — Он здесь впервые. Он не знает город.

— Но он чувствует запахи?

— Драконы чувствуют всё. Запахи, магию, эмоции. Он мог учуять...

— Что?

— Еду, — сказал Кэл. — Драконы всегда идут на еду.

— Рынок?

— Рынок.

Мы побежали. Я — бегом, Кэл — длинными шагами, Графит — за нами, ворча и отставая («Я кот, я не создан для бега, остановитесь, я умираю»).

Рынок был в двадцати минутах ходьбы. Мы пробежали за десять. Я прибежала задыхающейся, с колотящимся сердцем и чувством, которое я узнала только сейчас: страх за другое существо. Не за себя. Не за деньги. Не за кондитерскую. А за маленького зелёного дракона, который не умеет летать, плохо дышит огнём и совершенно не понимает, в какой опасности находится.

Рынок — шумный, людный, с криками торговцев, запахами и толкотнёй. Я огляделась. Нигде — ни дыма, ни огня, ни паники. Хороший знак.

Или нет.

Потому что я услышала:

— ДРАКОН!!! ДРАКОН!!! ПОМОГИТЕ!!!

Крик несся из-за угла — с улицы, которая шла вдоль рынка, мимо лавок и мастерских. Я кинулась туда. Кэл — за мной. Графит — сзади, с молитвой котовьему богу о том, чтобы ему не сломали лапы.

Улица оказалась узкой, каменной, с лавками по обеим сторонам. Впереди — толпа. Десятка два человек, которые стояли полукругом и смотрели на что-то у стены.

Я протиснулась вперёд.

Дракоша сидел на прилавке лавки с тканями. Точнее — на куче тканей. Точнее — на том, что раньше было кучей тканей, а теперь было обугленной кучей тканей, потому что маленький зелёный дракон, судя по всему, чихнул.

Нет, не чихнул. Фыркнул. Сильно. С огнём. Настоящим — не искрами, не дымком, а пламенем. Жёлтым, горячим, от которого ткани вспыхнули, как спички.

Хозяин лавки — мужчина с круглым лицом, круглыми глазами и круглым ртом, открытым от шока — стоял и смотрел на свой товар. На обугленные рулоны шёлка, бархата, льна. На дымящиеся куски ткани, которые ещё минуту назад стоили, наверное, целое состояние.

— Мой товар! — выдавил он. — Мой ШЁЛК! Мой БАРХАТ! Мои ДЕНЬГИ!

Дракоша сидел посреди пожара (точнее — посреди того, что осталось после пожара) и выглядел... довольным. Он моргал большими жёлтыми глазами, фыркал (уже без огня — просто от удовольствия) и, кажется, не понимал, что произошло.

— Дракоша! — крикнула я.

Он повернул голову. Увидел меня. Фыркнул — радостно, как собака, которая увидела хозяина после долгой разлуки.

— НЕТ! — крикнула я. — Не фыркай! НЕ ФЫРКАЙ!

Он фыркнул ещё раз. Осторожно. Без огня. Только тёплое облачко пара и две искры, которые упали на уже обугленную ткань и, к счастью, не зажгли ничего нового.

Я подбежала, схватила Дракошу и прижала к себе. Он был тёплый, пах дымом и, как ни странно, шёлком (видимо, обвалялся в товаре перед поджогом).

— Ты в порядке? — спросила я.

Фырок.

— Ты дурак, — сказала я.

Фырок.

— Большой дурак.

Фырок. Два фырка.

— Не спорь. Ты поджёг лавку.

Фырок-фырок-фырок.

— Это не «фырок». Это — катастрофа.

Хозяин лавки подошёл ко мне. Его лицо из круглого стало... продолговатым. От горя, наверное. Или от злости. Или от того и другого.

— Вы... — начал он.

— Я оплачу, — сказала я.

— Вы оплатите?! Мой шёлк стоит СТО ЛУННЫХ! СТО! Это три рулона! Привезённых из столицы! Через всю Элларию!

— Я оплачу, — повторила я, хотя внутри у меня всё сжалось. Сто лунных. Сто. Лунных. Это... я даже не считала. Это месяцы. Годы. Вся жизнь.

— Вы не оплатите, — сказал мужчина. — Вы не можете оплатить. Вы — вызванная. Я вижу. Метка на руке. У вызванных нет денег. Вы думаете, я не знаю?