— Я...

— Я позову стражу! — сказал он. — Это — уничтожение чужого имущества! Это — преступление!

— Подождите, — сказал Кэл, подходя. — Подождите. Давайте разберёмся.

— Разберёмся?! СТО ЛУННЫХ, Торрен! СТО!

— Я знаю, почем шёлк, Фарук, — сказал Кэл. — И я знаю, что три рулона стоят не сто, а семьдесят.

— Семьдесят?! СЕМЬДЕСЯТ?! Это не...

— Фарук, — сказал Кэл тем тоном, который я уже начинала узнавать — спокойным, ровным, с железной ноткой внутри. — Я знаю, почем ты закупаешь шёлк у караванщиков. Двадцать лунных за рулон. Три рулона — шестьдесят. Твоя наценка — десять. Итого — семьдесят. Не сто.

Фарук открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ты... знаешь мои закупочные цены? — выдавил он.

— Я знаю всё, — сказал Кэл. — Почти.

— Почти! — подхватил Гرافит, который наконец-то прибежал и сел, тяжело дыша. — Он знает всё. Почти. Я — полностью.

Фарук посмотрел на кота. Потом на меня. Потом на обугленный шёлк.

— Семьдесят, — сказал он. — Ладно. Семьдесят. Но — НЕМЕДЛЕННО.

— Отсрочка, — сказал Кэл. — Три месяца.

— ТРИ?!

— Три. Без процентов. Как для вызванных. Стандартные условия.

— Я не Министерство! Я — торговец! Мне нужны деньги СЕЙЧАС!

— Фарук, — сказал Кэл, наклоняясь ближе. — Если ты позовёшь стражу — будет проверка. Проверка установит, что шёлк привезён без таможенной декларации.

Тишина.

Фарук побледнел. Явно. Его круглое лицо стало белым как полотно (обугленное полотно, если быть точной).

— Откуда... — начал он.

— Я знаю всё, — повторил Кэл. — Почти. Но этого — достаточно.

Фарук молчал. Долго. Потом сказал — тихо, угрюмо, с видом человека, которого загнали в угол:

— Три месяца. Без процентов. Но если не заплатите — я...

— Заплатим, — сказал Кэл.

Мы ушли. Быстро. С Дракошей на руках у меня, с Графитом рядом и с Кэлом, который шёл впереди и не оборачивался.

Я шла за ним и молчала. Потому что не знала, что сказать.

Семьдесят лунных. За шёлк. За дракона, который сбежал из окна и поджёг лавку, потому что, как оказалось, его привлек запах шёлка (шелк, по словам Кэла, содержит натуральные волокна, которые драконы считают деликатесом — «как для вас — шоколад»).

Семьдесят лунных. Плюс двадцать штрафа за ману. Плюс сорок три долга. Плюс двадцать пять за печь. Плюс десять за ингредиенты. Плюс аренда.

Я перестала считать. Не потому что не могла — а потому что цифры перестали иметь значение. Как когда играешь в карты и проигрываешь столько, что уже не важно — сто или двести. Важно одно: я должна.

Мы дошли до дома. Кэл открыл дверь. Вошёл. Не снял куртку. Сел в кресло. Сложил руки. Смотрел в одну точку.

Я вошла. Поставила Дракошу на пол. Сняла куртку. Села на стул.

Молчание.

Графит сел между нами и посмотрел на одного, потом на другого.

— Если вы собираетесь ссориться, — сказал он, — я уйду. Я не люблю ссоры. Ссоры — это шумно. Шум — мешает спать.

— Не ссоримся, — сказала я.

— Пока, — сказал Кэл.

Молчание.

— Кэл, — сказала я. — Спасибо. За Фарука. Без вас он позвал бы стражу.

— Без меня дракон не сбежал бы.

— Что?

— Я должен был предупредить. Драконы гуляют. Это их природа. Они исследуют. Исследуют — значит, находят. Находят — значит, пробуют. Пробуют — значит, поджигают.

— Вы знали, что он сбежает?

— Я знал, что он ВЫЙДЕТ. Рано или поздно. Полосатые ночные — исследователи. Они не сидят на месте. Я должен был сказать. Не сказал.

— Почему?

Он молчал. Долго.

— Потому что я думал, что успею, — сказал он. — Думал, что сегодня... расскажу. О мерах предосторожности. О заговоре окно. О...

— Но не успели.

— Не успели.

Молчание.

— Кэл, — сказала я. — Я не виню вас.

— А себя?

— Себя — тоже нет. Дракоша — не виноват. Он дракон. Он делает то, что делают драконы. Никто не виноват. Просто... жизнь.

— Семьдесят лунных — это жизнь?

— Это часть жизни. Часть, которую я оплачу.

— Как?

— Кондитерской.

Он посмотрел на меня.

— Алиса, — сказал он, и его голос стал... другим. Не раздражённым — нет. Чем-то сложнее. Тревогой. С злостью. С тем чувством, которое бывает, когда человек видит, что другой человек идёт к пропасти, и не может остановить.

— Что? — спросила я.

— Вы... не понимаете.

— Чего не понимаю?

— Масштаба.

— Какого масштаба?

Он встал. Подошёл к окну. Смотрел на лес.

— Пробоина расширяется, — сказал он тихо. — Вчера вы видели: телефон работает. Метка в Москве. Миры сближаются. Каждый день — ближе. Каждый час — сильнее. Я... чувствую это. Маги чувствуют. Стены Министерства магии вибрируют. Кристаллы — тускнеют. Что-то происходит. И оно — ускоряется.

— И?

— И... вам нужно не печь торты. Вам нужно... — он замолчал. Повернулся. Его лицо было... жёстким. Не злым — жёстким. Как лицо человека, который говорит неприятную правду и страдает от неё больше, чем тот, кому говорит. — Вам нужно искать артефакт. Спасать мир. Не открывать кондитерскую.

— Что?

— Кондитерская — это... хорошо. Я понимаю. Это ваша мечта. Но мечта — это не приоритет, когда миры сталкиваются!

— Приоритет?! — Мой голос стал громче, чем я хотела. — Вы говорите мне о приоритетах?! Я — в параллельном мире. У меня нет денег, нет дома, нет ничего. Я вложила ВСЁ в кондитерскую, которая осталась в Москве. Единственное, что у меня есть — это навыки. И вы предлагаете мне БРОСИТЬ?!

— Не бросить — отложить!

— ОТЛОЖИТЬ?! Пока миры сталкиваются?! Пока пробоина расширяется?! Пока у меня растут долги, а дракон поджигает лавки?! Когда я вернусь к кондитерской, Кэл?! ЧЕРЕЗ ГОД?! ЧЕРЕЗ ДВА?!

— Я не знаю! Но я знаю, что если миры столкнутся — кондитерской не будет НИ В ОДНОМ МИРЕ!

Я замолчала.

Он замолчал.

Молчание было громче любого крика.

Графит сел между нами и закрыл глаза — поза «мне не нравится, что происходит, но я не буду вмешиваться, потому что я кот, и коты не вмешиваются».

Дракоша у моих ног прижался — тёплый, дрожащий, с тихим фырканьем, которое теперь звучало не как приветствие, а как вопрос: «Что случилось? Почему вы кричите? Я испуган.»

Я посмотрела на него. На его огромные жёлтые глаза, в которых отражался мой собственный страх. На его неудачные крылышки, которые он поджал — как будто понимая, что стал причиной ссоры.

— Кэл, — сказала я тихо.

— Что?

— Я знаю, что миры в опасности. Я знаю, что пробоина расширяется. Я знаю, что артефакт важен.

— Но?

— Но я не могу бросить кондитерскую. Не сейчас. Не потому что я эгоистка. А потому что... — я искала слова, — ...потому что кондитерская — это я. Не бизнес. Не мечта. Не деньги. А — я. Когда я печь — я существую. Когда нет — я... растворяюсь.

Он молчал.

— Я знаю, что это звучит эгоистично, — продолжила я. — Но я... в Москве я растворилась. Пять лет на работе, которая меня убивала. Каждый день — одно и то же. Я не была собой. Я была... функцией. Маркетолог. Сотрудник. Исполнитель. Не — Алиса.

— А здесь? — спросил он тихо.

— Здесь я — Алиса. Та, которая печёт. Та, которая чувствует ману. Та, у которой есть дракон и говорящий кот. Та, которая... живая.

— И вы не хотите это потерять.

— Не хочу. Не могу.

Молчание.

Кэл стоял у окна. Его спина была ко мне — прямая, напряжённая, с плечами, которые подняты, как у человека, который ждёт удара.

— Я... — начал он.

— Вы правы, — сказала я.

Он обернулся.

— Что?

— Вы правы. Миры в опасности. Артефакт важен. Я должна помочь. Но... — я подняла руку, — ...я должна помогать как Алиса. Не как герой. Не как «вызванная». Не как «мост». Как — я. Кондитер. Который печёт.

— Как кондитер может спасти мир?

— Не знаю, — сказала я. — Но я знаю, что если я перестану печь — я не смогу спасти даже себя. Не говоря о мире.

Он смотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое я больше не пыталась расшифровать, потому что в нём было слишком много слоёв: злость, понимание, страх, уважение, что-то ещё — тёплое, глубокое, личное.