— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила я.

— И... спасибо.

— Не за что.

— За многое. За... — он замолчал, — ...за то, что ты — не шум.

— А ты — не пустота.

Он замолчал. Я замолчала. Графит замурлыкал. Дракоша фыркнул. Костёр потрескивал. Лес шелестел. Горы дышали.

И — мы уснули. Все семеро. На поляне, в лесу, под двумя месяцами, с костром и флейтой, с мечом и блокнотом, с котом-Стражем и драконом, который не умеет летать.

Завтра — горы. Граница. Три секунды Элвина. И — точка соединения, где два мира ждут моста.

Моста из торта. Моста из доверия. Моста из... нас.

«Кондитерская,» подумала я на грани сна. «Я просто хотела открыть кондитерскую.»

Но, как оказалось, «просто» — это было больше. Гораздо больше. Чем два мира. Чем магия. Чем тысяча лет.

Это — была жизнь. И я — не отступлю.

Границу я узнала раньше, чем её увидела.

Не глазами — кожей. На расстоянии ста шагов от неё воздух изменился. Не температурой (было тепло, как и вчера). Не запахом (пахло лесом, мхом, маной). А — плотностью. Воздух стал... гуще. Как будто кто-то добавил в атмосферу сахар — много, непомерно много — и теперь каждый вдох давался с усилием, как глоток густого сиропа.

— Мы близко, — сказал Графит. Он шёл впереди и остановился — резко, как останавливаются кошки, которые чувствуют опасность раньше, чем видят.

— Я чувствую, — сказала я.

— Ты чувствуешь раньше всех, — сказал он. — Это — метка. Она реагирует на границу. Как компас.

Я посмотрела на ладонь. Метка горела — ярко, зелёно, с пульсацией, которая ускорялась по мере приближения. Не просто горела — пульсировала в такт чему-то, чего я не слышала, но чувствовала: сердцебиению земли.

Мы вышли на поляну.

И я остановилась.

Перед нами — граница.

Не стена (хотя так и хотелось сказать). Не забор. Не барьер в привычном смысле. А — линия. Тонкая, мерцающая, идущая через поляну, как трещина в стекле. По одну сторону — лес. Привычный, зелёный, живой. По другую — нечто, что я не могла назвать.

Нет, не тьма. Не пустота. Не хаос. А — серебристая дымка, которая стояла стеной, высотой — от земли до неба, шириной — от горизонта до горизонта. В дымке — мелькали образы. Не чёткие, не ясные — как отражения в кривом зеркале. Москва. Крыши домов. Фонари. Машины. Люди. И — Эллария. Башни. Флаги. Драконы. Мана.

Два мира. Рядом. Разделённые тонкой линией, которая трещала — тихо, настойчиво, как трескается лёд весной.

— Граница, — сказал Кэл. Его голос был... странным. Не усталым. Не злым. А — таким, каким я его слышала только один раз: в первый вечер, когда он рассказал о пробоине. Голосом человека, который видит рану, которую сам нанёс.

— Она... красива, — сказала я.

— Она — больна, — сказал Кэл. — Три года назад она была целой. Сейчас — трескается. Каждый день — больше. Каждый час — глубже.

— Ты это видишь?

— Вижу. Маги видят. Трещины — как шрамы. Большие, маленькие, глубокие, поверхностные. Их — сотни. Может, тысячи.

— Их можно залечить?

— Можно. Кристаллом. — Он посмотрел на мою руку, в которой лежал осколок. — Если подойти достаточно близко.

— Насколько близко?

— Ровно настолько, чтобы коснуться.

— Там — нестабильно, — сказал Элвин. Он стоял рядом, с флейтой в руке, и смотрел на границу с выражением человека, который видит старого знакомого. — Время течёт иначе. Пространство гнётся. Реальность — дрожит.

— Я знаю, — сказал Кэл. — Я — был здесь.

— Ты был здесь три года назад, — поправил Элвин. — Три года — многое меняет. Граница стала слабее. Нестабильнее. Опаснее.

— Три секунды — достаточно?

— Достаточно, — сказал Элвин. — Но — ровно три. Не две. Не четыре. Ровно три. Если меньше — мы не пройдём. Если больше — застрянем.

— Ты уверен?

— Я — музыкант. Я знаю время. Как вы знаете тесто.

— Тесто не останавливается.

— Время — тоже. Оно — замедляется. Не останавливается. Это — разница.

Ганс стоял позади и молчал. Его лицо было белым. Руки — дрожали. Меч — в ножнах (он снова спрятал его; видимо, перед границей меч казался ему бесполезным).

— Ганс, — сказала я.

— Что? — его голос был тихим, сиплым, как у человека, который хочет убежать, но держится.

— Ты — идёшь?

Он молчал. Долго. Смотрел на границу. На серебристую дымку. На образы, которые мелькали: Москва, Эллария, два мира, переплетённые, как нити в ткани.

— Иду, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что... — он посмотрел на меня, потом на Дракошу (который сидел у меня на плече и смотрел на границу с выражением существа, которое чувствует родное), — ...потому что дракон не боится. А я — больше дракона.

— Ты — больше дракона?

— В размерах — да. В храбрости... — он помолчал, — ...нет. Но я — иду. Потому что обещал. И потому что... кекс.

— Кекс опять?

— Кекс — всегда. Он — мой якорь. Пока есть обещание кекса — есть причина идти.

Я улыбнулась. Он — тоже. Робко, неловко, с лицом человека, который не привык улыбаться, но пытается.

— Марта, — сказала я. — Ты готова?

Марта стояла с блокнотом и рисовала границу. Её руки дрожали — не от страха, а от... эмоции. На листе появлялась линия — тонкая, извилистая, с пометкой: «Боль. Надежда. Время.»

— Я... готова, — сказала она. — Не к тому, что там. А — к тому, что я вернусь.

— Вернёшься, — сказала я. — Обещаю.

— Ты обещала много, — сказала Марта. — Но я верю. Потому что ты... — она посмотрела на мой фартук, — ...ты в фартуке. А человек в фартуке — не врёт.

— Почему?

— Потому что фартук — это рабочая одежда. Рабочие — не врут. Они — делают.

— Графит говорил то же самое.

— Графит — мудрый.

— Графит — кот, — сказал Графит с поляны. — И — Страж. И — голодный. Если мы собираемся идти — давайте идти. Пока я не съел кого-нибудь.

— Ты не ешь людей, — сказала я.

— Обычно — нет. Но в стрессовых ситуациях — аппетит обостряется.

— Это угроза?

— Это констатация.

Я подошла к границе. Ближе. На десять шагов. На пять. На три.

Воздух — густой. Мана — плотная. Метка на ладони — горела так ярко, что зелёный свет отбрасывал тень на траву.

И — я услышала.

Не ушами — кожей. Не звук — вибрацию. Граница дрожала. Тихо, ровно, как дрожит струна после удара. Вибрация проникала в тело — в кости, в кровь, в мысли. И — говорила.

Не словами. Не образами. А — чувством. Чувством, которое я узнала с первого дня в Элларии: дом. Тепло. Присутствие. И — боль. Острую, ледяную, от которой хотелось отступить.

— Она... болит, — прошептала я.

— Она болит тысячу лет, — сказал Элвин позади. — С тех пор, как её сломали. Она — живая. И она — страдает.

— Можно помочь?

— Можно. Кристаллом. Ты — чувствуешь, что делать?

Я закрыла глаза. Держала кристалл в ладони. Чувствовала его пульсацию — ровную, тихую, как сердцебиение. И — чувствовала границу. Её дрожь. Её боль. Её... надежду.

— Она хочет, чтобы её починили, — сказала я.

— Она хочет, — подтвердил Элвин. — Не закрыли — починили. Не уничтожили — восстановили. Разница.

— Гримвальд хочет уничтожить, — сказала я.

— Гримвальд не слышит, — сказал Элвин. — Он — маг. Маги слушают ману. Не границу. Для него граница — препятствие. Для меня — существо.

— Для меня — тоже, — сказала я.

— Знаю. Поэтому ты — здесь. А не он.

Я открыла глаза. Посмотрела на команду. На Кэла — мага, который три года нёс вину. На Графита — Стража, который тысячу лет охранял границу. На Дракошу — дракона с метками, который был частью пробоины. На Ганса — рыцаря, который боялся, но шёл. На Марту — картографа, которая потеряла год и хотела его вернуть. На Элвина — музыканта, который слушал деревья и знал время.

— Идём, — сказала я.

— Идём, — подтвердили все. Не хором (как вчера) — по одному. Каждый — своим голосом. Своей интонацией. Своим страхом. Но — вместе.