Элвин вышел вперёд. Поднял флейту к губам. Закрыл глаза. Сделал вдох.

И — заиграл.

Мелодия была... не такой, как в парке. Не тихой. Не далёкой. Не шёпотом. А — ясной, чистой, с нотами, которые резали воздух, как нож режет тесто. Каждая нота — удар. Каждая пауза — вдох. Каждый такт — шаг вперёд.

— Сейчас, — сказал Элвин между нотами. — Когда я сыграю третью фразу — бегите. Не оглядывайтесь. Не останавливайтесь. Просто — бегите.

— Куда? — спросил Ганс.

— Вперёд. Через линию. Туда, где серебристая дымка.

— В ДЫМКУ?!

— В дымку. Она — не опасна. Она — граница. Мы пройдём через неё — как через занавес.

— Занавес?!

— Как через дверь, — поправил Элвин. — Дверь — между комнатами. Граница — между мирами. Мы — гости. Нас — пустят.

— Ты уверен?

— Нет. Но я — играю. А флейта — знает.

Первая фраза. Ноты — низкие, глубокие, как дыхание земли. Воздух вокруг нас сгустился — стал плотным, упругим, как тесто. Деревья на поляне наклонились — к нам, к флейте, к Элвину.

Вторая фраза. Ноты — выше, ярче, как крик птицы. Граница дрогнула — вся, от земли до неба, как дрожит занавес на ветру. Серебристая дымка заколыхалась. Образы внутри — Москва, Эллария — замелькали быстрее.

Третья фраза.

— БЕГИТЕ! — крикнул Элвин.

Мы побежали.

Я — впереди. С кристаллом в руке. С Дракошей на плече (он вцепился в мою куртку когтями и фыркал — испуганно, тихо, без огня). С Графитом у ноги (он бежал рядом — быстро, бесшумно, с хвостом, прижатым к телу). За мной — Кэл (его лицо — белое, руки — сжаты, мана — синяя, плотная, как щит). За Кэлом — Ганс (он бежал тяжело, громко, с мечом, который бился о спину). За Гансом — Марта (она держала блокнот в зубах; руки — свободны; ноги — работали). И — Элвин (он бежал и играл одновременно; флейта не замолкала ни на секунду; мелодия — сопровождали наши шаги, как барабанная дробь).

Граница — перед нами. Серебристая дымка — стена. Образы — мелькают. Москва — дом — мама — кухня — пирог — Графит на столе...

Я врезалась в дымку.

И — мир исчез.

Не темнота. Не пустота. А — отсутствие. Отсутствие звука, цвета, запаха, вкуса, осязания. Пять чувств — выключились. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки (ирония: в Элларии нет розеток).

Я бежала — но не чувствовала ног. Дышала — но не чувствовала воздуха. Кричала — но не слышала голоса.

И — считала. Внутри. Про себя. Одна секунда. Две. Три.

На третьей — мир вернулся.

Резко, как включается свет после отключения. Звук — хлынул. Цвет — залил. Запах — ударил. Вкус — заполнил рот (мана; густая, сладкая, с привкусом золота). Осязание — вернулось: под ногами — земля, но не та. Мягче. Теплее. Другая.

Я остановилась. Обернулась.

Команда — позади. Все — здесь. Все — целы. Кэл — стоит, дышит тяжело, лицо — белое, но живое. Ганс — лежит (он упал при выходе из дымки; «ноги подкосились,» сказал он потом; «это — нормально»). Марта — стоит с блокнотом (она рисовала ВО ВРЕМЯ бега; на листе — линия, извилистая, с пометкой «тьма, тишина, страх, свет»). Элвин — стоит с флейтой. Замолчал. Мелодия — закончилась.

— Три секунды? — спросила я.

— Три, — подтвердил Элвин. — Ровно. Мы — прошли.

— Все?

— Все.

Я огляделась.

Мы стояли... нигде. Не в лесу. Не в горах. Не в городе. А — в пространстве, которое не походило ни на что, что я видела.

Над нами — небо. Но не земное (голубое, с облаками) и не элларийское (тёмное, с месяцами). А — серебристое. Ровное, чистое, без звёзд, без солнца, без облаков. Просто — свет. Рассеянный, тёплый, как свет утреннего солнца, но без источника.

Под ногами — земля. Но не земляная (коричневая, влажная) и не каменная (серая, твёрдая). А — мягкая. Упругая. Как мох. Зелёная, тёплая, с пульсацией, которая была слышна не ушами — телом.

Вокруг — ничто. Не пустота (пустота — это отсутствие). А — потенциал. Как тесто до выпечки: оно — есть, но ещё не стало тем, чем должно стать. Оно — ждёт.

— Точка соединения, — сказал Элвин. Его голос звучал иначе — яснее, чище, как звучит голос в храме. — Между мирами. Ни там — ни здесь. Между.

— Здесь... красиво, — сказала Марта.

— Здесь — пусто, — сказал Ганс.

— Здесь — возможно, — сказал Кэл.

— Здесь — пахнет рыбой, — сказал Графит.

— Откуда?! — вырвалось у меня.

— Не знаю, — сказал Графит. — Но пахнет. Слабо. Далеко. Но — пахнет.

— Ты серьёзно?

— Я — всегда серьёзно, когда дело касается запахов.

Я не стала спорить с котом о рыбных запахах в точке соединения между мирами. У меня были дела поважнее.

— Кристалл, — сказала я, доставая осколок из кармана. — Где точка? Где ставить?

— В центре, — сказал Элвин. — Здесь — нет центра. Но он — чувствуется. Как сердцебиение. Земля пульсирует. Самое сильное пульсация — центр.

Я присела. Прикоснулась к земле. Закрыла глаза.

Пульсация — тихая, ровная, как метроном. Но — неравномерная. Слева — слабее. Справа — сильнее. Впереди — сильнее всего.

— Туда, — сказала я, указывая вперёд. — Метров... двадцать. Может, тридцать.

— Тридцать, — уточнил Графит. — Я чувствую тоже.

— Ты чувствуешь землю?

— Я — Страж. Я чувствую всё. Особенно — то, что связано с границей.

Мы пошли. Тридцать шагов по мягкой, пульсирующей земле, под серебристым небом, в пространстве, которое было одновременно ничем и всем.

На тридцатом шаге — остановились.

Перед нами — трещина.

Не в земле — в воздухе. Вертикальная, светящаяся, с краями, которые мерцали — золотым (Эллария) и серебряным (Москва). Из трещины — тёк воздух. Не ветер — дыхание. Два мира дышали друг на друга через эту трещину, и каждый вдох приносил запах: с одной стороны — мана, карамель, драконий дым; с другой — бензин, асфальт, шаурма.

— Пробоина, — прошептал Кэл.

— Она... больше, чем я думал, — сказал он, и его голос дрогнул.

— Больше?

— Три года назад — она была размером с дверь. Сейчас — с дом. Она растёт. Каждый день. Каждый час.

— Можно остановить?

— Можно. Кристаллом.

— Как?

— Поставить в основание. В точку, где трещина касается земли. Там — корень. Если закрыть корень — трещина перестанет расти.

— Но не закроется?

— Не закроется. Но — замрёт. Не будет расширяться. Миры — останутся разделёнными. Но связанными.

— Мостом, — сказала я.

— Мостом, — подтвердил он.

Я подошла к трещине ближе. Метка на ладони горела — ярко, зелёно, с пульсацией, которая совпадала с пульсацией трещины. Кристалл в другой руке — тоже пульсировал. Белый, холодный, живой.

И тут — трещина заговорила.

Не голосом. Не звуком. А — образом. Внутри моей головы, как кадр из фильма, который показывают без предупреждения:

Москва. Моя кондитерская. Пустая. Тёмная. На стойке — лист с символом. Символ — мой. Метка. Зелёная, круглая, с рисунком, который я теперь читала: мост. Нарисованный. Простой. Тонкий. Между двумя берегами.

И — голос. Не мой. Не чей-то знакомый. А — древний. Тысячелетний. Голос самой пробоины:

«Ты пришла.»

— Я пришла, — сказала я вслух.

«Ты — мост.»

— Я — мост.

«Ты — решишь.»

— Решу что?

«Стену — или мост.»

— Мост, — сказала я. — Всегда — мост.

«Покажи.»

Образ исчез. Трещина — замерла. Пульсация — замедлилась. Воздух — застыл.

— Что произошло? — спросил Кэл.

— Она... спросила, — сказала я.

— Кто?

— Пробоина. Она — живая. Она — разумна. Она — хочет знать.

— Что хочет знать?

— Стену или мост.

— И ты ответила?

— Мост.

— И?

— И... — я посмотрела на трещину, на корень, на точку, где она касалась земли, — ...и теперь нужно показать. Не словами — делом.

Я подошла к корню. Присела. Положила кристалл на землю — ровно в точке, где трещина касалась поверхности.

Кристалл коснулся земли.

И — мир вздрогнул.

Не землетрясением. Не взрывом. А — вибрацией. Глубокой, всеобъемлющей, как первый удар сердца. Земля под ногами — задрожала. Небо над головой — дрогнуло. Воздух — сгустился. И — кристалл засветился.