Когда мне было четырнадцать, я написала в секретном дневнике с замочком фразу, которая тогда казалась мне вершиной взрослой мудрости: «Когда вырасту, открою кондитерскую, буду печь торты и никогда, слышишь, НИКОГДА не буду работать на дядю.»

Дневник, разумеется, нашла мама. Прочитала вслух за ужином. Отец сказал: «Кондитерская — это хорошо, но сначала высшее образование.» Бабушка сказала: «У нас в роду все были бухгалтерами.» А брат, которому тогда было двенадцать, сказал: «А я буду космонавтом.» Он сейчас работает в IT-отделе банка. Космонавтом не стал. Бухгалтером тоже, на удивление. Но я — запомнила.

Мне двадцать девять. Я окончила два высших — маркетинг и экономику (как и велела семья), пять лет проработала в маркетинговом агентстве «Вектор-Плюс», где мой босс, Вадим Вадимович, искренне считал, что «креатив» — это когда логотип крупнее. Я терпела. Я копила. Я мечтала.

И вот — свершилось.

Нет, подождите. «Свершилось» — это слишком громко. Скорее, «начало свершаться с многообещающим скрипом».

Я стояла в арендованном помещении на Малой Бронной — сорок два квадратных метра тёплого, пахнущего краской и мечтой пространства — и смотрела на витрину. Витрина была пустая. Завтра она должна была быть полна — эклеры с кремом патисьер, тарты с ягодами, мой фирменный «Наполеон с карамелью и солью», от которого подруга Зара однажды произнесла: «Алиса, у меня от этого торта религиозное переживание. Я не шучу. Я увидела свет.»

Стены я покрасила в цвет тёплого молока. Стойку заказала из ясеня — светлого, с едва заметным рисунком. Пол — плитка в шахматном порядке, белая и кремовая. На стене — небольшая меловая доска, на которой я планировала писать меню от руки. Всё было продумано. Каждая деталь. Каждый сантиметр.

Ну, почти каждый.

На стойке сидел Графит.

Графит — рыжий кот с белым пятном на груди, которое неумолимо напоминало галстук-бабочку. Я подобрала его три года назад у мусорных контейнеров на Нагорной. Он был худой, мокрый и выглядел так, будто лично пережил все пять этапов скорби. Я принесла его домой, накормила, отвела к ветеринару. Ветеринар сказал: «Коту около года, здоров, но характер — смотрите сами.»

Я посмотрела. Характер оказался примерно таким: «Ты должна мне. Всё. Навсегда.»

С тех пор Графит жил по принципу абсолютной монархии. Он спал на моей подушке (я — на краю), ел первым (я — после него), и смотрел на меня взглядом, в котором читалась фраза: «Я терплю твоё существование. Не злоупотребляй.»

Сейчас он сидел на стойке, свернувшись калачиком, и смотрел на пустую витрину с видом ценителя, которому подали не тот аперитив.

— Мяу, — сказал он.

Это было его обычное мяуканье — то самое, которое переводилось примерно как: «Я голоден, и это твоя вина.»

— Ещё не время, — ответила я. — Ужин будет через час.

Он моргнул — медленно, с осуждением — и отвернулся.

Я вздохнула и достала телефон. Было одиннадцать вечера. До открытия — семь часов. Я не спала тридцать часов. У меня дрожали руки, в глазах двоилось, а в голове вертелся бесконечный список: «Мука — есть. Яйца — есть. Сахар — есть. Сливки — есть. Карамель — сварить утром. Формы — проверить. Печь — включить в шесть. Персонал...»

Персонал — это был отдельный разговор.

Я наняла двух девушек — Машу и Лену — на роль продавщиц. Маша пришла на собеседование с собакой («Она тихая, не волнуйтесь»; собака за час съела два эклера и залаяла на покупателя). Лена — с двумя высшими и опытом работы в шести кондитерских («Я просто ищу что-то стабильное»; её предыдущий шеф уехал в Таиланд и забыл закрыть кафе). Обе — талантливые, мотивированные и, судя по всему, нормальные. Что было редкостью.

Телефон зазвонил. Зара.

— Ты ещё не спишь? — спросила она, и в её голосе звучала та особенная смесь тревоги и укора, которая есть только у лучших подруг.

— Нет.

— Алиса.

— Что?

— Сколько времени?

— Одиннадцать.

— А во сколько тебе вставать?

— В пять тридцать.

— Ты понимаешь, что это пять с половиной часов сна?

— Шесть. Я лягу прямо сейчас.

— Ты лжёшь.

— Немного.

Зара вздохнула. Зара — моя подруга со второго курса. Она работает в HR-отделе крупной компании, умеет увольнять людей так, что они ей благодарны, и обладает тем редким талантом говорить правду, от которой хочется не плакать, а смеяться.

— Слушай, — сказала она. — Я приду завтра к открытию. Я приведу маму. И тётю. И, возможно, соседку. Не обещаю про соседку, она вечно занята.

— Зара, это не презентация атомной бомбы. Это кондитерская.

— Для тебя — кондитерская. Для меня — событие десятилетия. Я буду плакать. Предупреждаю.

— Пожалуйста, не надо.

— Буду. Не остановить. Спи. Завтра увидимся.

Она повесила трубку.

Я посмотрела на Графита. Он уже спал. Мурлыкал — тихо, размеренно, с тем глубоким удовлетворением, которое доступно только котам и людям, только что выплатившим ипотеку.

«Завтра, — подумала я. — Завтра всё начнётся.»

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — медленно, через нос, как учили на том самом курсе по стресс-менеджменту, который я прошла год назад и который, впрочем, не помог ни разу.

Вдох. Выдох. Вдох...

Когда я открыла глаза, я сидела в лесу.

Не в лесу типа «парк рядом с домом». Не в лесу типа «дача у бабушки». А в настоящем, густом, тёмном, пахнущем чем-то одновременно знакомым и совершенно чужим лесу, в котором деревья были слишком высокие, трава — слишком зелёная, а воздух — слишком чистый.

Я сидела на земле — на той же коробке с формами для кексов, на которой сидела секунду назад. Рядом лежали ещё три коробки. И — Графит.

Графит открыл один глаз. Потом второй. Огляделся. Закрыл оба.

— Мяу, — сказал он.

Но тут произошло нечто, от чего у меня внутри всё сжалось и одновременно расширилось — как если бы кто-то одновременно сжал и растянул реальность.

— Ну, — сказал Графит, открывая глаза в третий раз, — это точно не наш лес.

Я уставилась на него.

Графит моргнул.

— Что, — сказал он, — никогда не слышала, как кот разговаривает?

— Нет, — выдавила я.

— Ну, теперь слышишь. Первый раз — неудобно. Привыкнешь. Слушай, а тут есть чем поживиться? Я голоден. И вообще, что за место? Я не подписывался на эту поездку.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты... — начала я.

— Да, — сказал Графит.

— Ты...

— Говорю. Да. Следующий вопрос.

— Как?!

Он пожал плечами. Точнее, сделал движение, которое у кота означает пожимание плечами.

— Не знаю. Открыл рот — и слова пошли. Неприятно, кстати. Я привык мяукать. Это проще. Слова требуют артикуляции. У меня язык не приспособлен.

Я закрыла глаза. Открыла. Лес был на месте. Коробки — тоже. Графит — тоже, и он по-прежнему говорил.

— Хорошо, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Хорошо. Я не спала тридцать часов. Это галлюцинация. Переутомление. Мне нужно просто...

— Тебе нужно просто перестать паниковать, — перебил Графит. — И принять ситуацию. Мы не в Москве. Ты это чувствуешь?

Я чувствовала. Воздух был другим — лёгким, чуть прохладным, с оттенком чего-то цветочного и одновременно земляного. Небо — я подняла голова — было тёмным, но не московским. Над деревьями виднелись звёзды — не те бледные точки, которые можно разглядеть с балкона на пятом этаже, а настоящие, яркие, как на открытках. И — что-то ещё. Два месяца. Два спутника, один больше другого, оба — цвета янтаря.

— У нас нет двух лун, — констатировала я.

— Нет, — согласился Графит. — Хотя в этом что-то есть. Симметрично.

Я сидела на коробке посреди инопланетного (или, вернее, «иномирного») леса, рядом со своим говорящим котом, в майке с надписью «Кондитерская "У Алисы" — откроемся завтра!» и джинсах в муке, и пыталась осмыслить происходящее.