— И что тогда?

— Зависит от них, — сказал Гримвальд. — Если они скажут «здравствуйте» — будет контакт. Если они скажут «убирайся» — будет война.

— Война?!

— Или — дружба. Или — торговля. Или — хаос. Зависит от первого слова.

Я молчала. Смотрела на Гримвальда. На его лицо — усталое, напряжённое, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые говорили: «Я знаю больше, чем говорю, и мне страшно.»

— Ты... чего боишься? — спросила я.

— Не себя, — сказал он. — Людей. Вашего мира. Они — не знают магии. Не чувствуют маны. Не понимают... нас. Когда они увидят драконов — они испугаются. Когда они увидят магию — они решат, что это угроза. Когда они...

— Не все, — сказала я.

— Как?

— В моём мире — тоже есть люди, которые понимают. Которые чувствуют. Которые... верят.

— Ты веришь?

— Верю, — сказала я. — Потому что я — из моего мира. И я — здесь. И я — не испугалась. Не драконов (хотя — немного). Не магии (хотя — иногда). Не... моста.

— Ты — особенная.

— Я — кондитер, — сказала я. — Это — не особенность. Это — профессия.

— Профессия может быть особенностью.

— Только если ты любишь её.

— Ты любишь?

— Безумно.

Он чуть улыбнулся. Та самая улыбка — первая за нашу беседу. Маленькая. Тёплая. Настоящая.

— Ладно, — сказал он. — Есть проблема.

— Какая?

— Мост — работает. Поток — растёт. Граница — стирается. Но... — он помолчал, — ...не везде равномерно. Есть точки, где поток сильнее. Где граница тоньше. Где... миры уже видят друг друга.

— Где?

— В Москве, — сказал он. — У вашей кондитерской.

Я замерла.

— У моей... московской кондитерской?

— Точка максимального истончения — там. Где вы перенеслись. Где метка осталась. Где... — он посмотрел на метку моей ладони, которая горела — зелёная, яркая, с пульсацией, — ...где мост начинается.

— Мост начинается в Москве?

— Мост начинается у вас, — поправил он. — В обоих мирах. В Москве — ваша кондитерская. Здесь — ваша кондитерская. Между ними — мост. И мост... крепнет. С каждым днём. С каждым кексом. С каждым клиентом.

— Это... хорошо?

— Это — опасно, — сказал Гримвальд. — Если мост крепнет быстрее, чем люди готовы — будет хаос. Не потому что мост плох. А потому что люди не готовы.

— Когда они будут готовы?

— Не знаю. Может — никогда. Может — завтра. Зависит от...

— От чего?

— От первого слова, — сказал он. — Когда миры увидят друг друга — кто-то скажет первое слово. Это слово — определит всё. Если оно будет «здравствуйте» — будет контакт. Если «убирайся» — будет страх. Если...

— Если?

— Если «кекс», — сказал Гримвальд с улыбкой, — — будет кондитерская.

Я засмеялась. Неожиданно, громко, с закрытыми глазами. Потому что Гримвальд — серьёзный, древний, опасный Гримвальд — сказал слово «кекс», и это было... невероятно.

— Ты шутишь? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Я серьёзен. Если первое, что увидят люди вашего мира в нашем — будет кондитерская, они не испугаются. Кондитерские — знакомы. Безопасны. Домашни.

— Ты хочешь, чтобы миры встретились... в кондитерской?

— Я хочу, — сказал Гримвальд, — чтобы миры встретились там, где — дом. А дом — это кондитерская. Ваша. В Москве. Которая стоит на точке максимального истончения.

Я молчала. Мысль обрабатывала информацию. Моя московская кондитерская. Пустая, закрытая, ждущая. На точке, где два мира соприкасаются. Где метка — на стойке. Где мост — начинается.

— Я должна вернуться? — спросила я.

— Не должна, — сказал Гримвальд. — Но... если вернётесь — вы встретите миры. Не магией. Не заклинанием. А — собой. Кондитером. Который печёт. Который кормит. Который говорит «здравствуйте».

— А если не вернусь?

— Тогда миры встретятся сами. Без посредника. Без моста. Без... торта. И это — будет хуже.

— Хуже?

— Хаос, — сказал он. — Настоящий. Неуправляемый. Без кондитерской, без кекса, без «здравствуйте». Просто — столкновение.

— И кто предотвратит?

— Ты, — сказал Гримвальд. — Только ты.

Я смотрела на него. На его лицо — усталое, серьёзное, с глазами, которые смотрели не на меня, а сквозь меня — на что-то, что он видел, а я — нет.

— Гримвальд, — сказала я.

— Что?

— Я... не готова.

— Никто не бывает готов, — сказал он. — Все делают впервые. Каждый раз.

— Ты перенимаешь мои слова.

— Мы все перенимаем. Это — нормально.

Я чуть улыбнулась. Он — тоже.

— Когда? — спросила я.

— Когда будете готовы, — сказал он. — Не раньше. Не позже. Когда... — он посмотрел на зал — на стены, на стойку, на столики, на Графита на подоконнике, на Дракошу под стойкой, — ...когда кондитерская — здесь — будет в порядке. Когда Несса — сможет одна. Когда мост — окрепнет.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

— Неделя...

— Достаточно, — сказал он. — Медленнее — поздно. Быстрее — опасно. Неделя — ровно столько, сколько нужно.

Он встал. Подошёл к двери. Остановился.

— Алиса, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Спасибо. За дверь. За мост. За... — он замолчал, — ...кекс.

— Не за что.

— За многое, — сказал он. — Ты — изменила меня. Не магией. Не силой. Не аргументами. А — кексом. Это... — он чуть улыбнулся, — ...самый нелепый способ изменить человека. И — самый действенный.

— Почему?

— Потому что кекс — честен. Он не врёт. Не манипулирует. Не угрожает. Он — просто вкусный. И этого — достаточно.

Он ушёл. Через дверь.

Я осталась одна. В пустой кондитерской. С котом на подоконнике и драконом под стойкой.

«Неделя,» подумала я. «Неделя — и я вернусь в Москву. Мою кондитерскую. Мою жизнь. Мою... Зару.»

И — расплачусь. Потому что я скучала. Не по Москве (хотя — тоже). Не по квартире (хотя — тоже). А — по Заре. По её голосу. По её смеху. По её «Алиса, ты — самый странный человек, которого я знаю».

Телефон — в кармане. Я достала. Написала.

Алиса: Зара.

Зара: АЛИСА.

Алиса: Я вернусь.

Зара: КОГДА?!

Алиса: Через неделю. Может, раньше.

Зара: НАВСЕГДА?!

Алиса: Нет. На время.

Зара: На какое время?

Алиса: Не знаю. Но — вернусь. И сюда тоже.

Зара: Ты... будешь жить в двух мирах?

Алиса: Буду. Кондитерская — здесь. Кондитерская — там. Мост — между.

Зара: Алиса.

Алиса: Что?

Зара: Я горжусь тобой.

Алиса: Спасибо.

Зара: И я хочу кекс.

Алиса: Привезу.

Зара: Большой?

Алиса: Огромный. С маной.

Зара: Не знаю, что такое мана. Но — да.

Экран погас. Я положила телефон в карман.

«Неделя,» подумала я. «Неделя — и миры встретятся. В моей кондитерской. Через дверь. С кексом.»

И — я буду готова.

Потому что я — кондитер. А кондитеры — всегда готовы. Особенно когда речь идёт о кексе.

Неделя прошла в работе. Не в панике (хотя — была паника; тихая, внутренняя, как паника человека, который идёт на экзамен и знает, что готов, но не уверен). Не в страхе (хотя — был страх; нормальный, человеческий, как страх перед первым шагом). А — в работе.

Кондитерская работала. Клиенты приходили. Судья Марена Коль — каждый день. Министры — изредка (они заказывали торты на дом; «для семьи,» говорили; на самом деле — для себя). Даже архимаг Торвальд — однажды (он пришёл инкогнито, в капюшоне, с лицом, спрятанным за бородой, и заказал три кекса; Несса узнала его, но не сказала; «я — дипломатичная,» сказала она потом; «это — важно»).

Я учила Нессу. Каждый день. Новые рецепты: эклеры (она освоила), тарты (она учила), карамельные подушки (она превзошла меня; я не стала этого скрывать: «ты — лучше,» сказала; «правда?» — «правда»; она просияла).

И — готовилась.

К чему? К Москве. К возвращению. К встрече двух миров в моей пустой кондитерской на Малой Бронной.