— С чем?

— С местными ингредиентами. Я куплю на рынке. Мука, яйца, масло, сахар. Минимум. Попробую кекс.

— Кекс?

— Выпечка. Простая. Но... особенная.

— Особенная?

— Вы поймёте, когда попробуете.

Он посмотрел на меня. Потом — на мой рецепт, записанный на листке бумаги мелким почерком, с пометками, исправлениями и вопросительными знаками.

— Ладно, — сказал он. — Пробуйте. Только...

— Только?

— Только не подожгите дом. У меня и так сгорело крыльцо — от второй вызванной.

— Я не подожгу.

— Вы уверены?

— Нет. Но я постараюсь.

Утро следующего дня я посвятила рынку.

Рынок Линвора оказался тем, что рынки бывают во всех мирах: шумным, пёстрым, пахнущим и хаотичным. Палатки, прилавки, телеги, крики торговцев, запахи — рыбы, мяса, трав, выпечки, и что-то пряное, резкое, от чего чесалось в носу.

Я шла по рынку с корзиной (Кэл дал) и списком в голове. Графит — рядом, носом вперёд, с выражением кота, который попал в рай, но не хочет это признавать. Дракоша — на плече, и его присутствие вызывало реакции: кто-то пугался, кто-то удивлялся, а одна маленькая девочка сказала: «Мама, смотри, ящерица с крыльями!» и попросила потрогать. Я разрешила. Дракоша фыркнул — осторожно, без огня. Девочка рассмеялась.

Мука — нашлась. У торговца зерном, на углу рынка. Он продавал три вида: грубую (для хлеба), среднюю (для пирогов) и тонкую (для... «для богатых», сказал он). Я взяла среднюю и тонкую — по полмешка каждой.

— Сколько? — спросила я.

— Три луны за оба, — сказал торговец.

— Две, — сказала я.

— Три.

— Две с половиной.

— Две с половиной и кусок того, что ты будешь печь, — сказал он.

— Откуда вы знаете, что я буду печь?

— У тебя корзина, список и лицо пекаря. Я торгую мукой тридцать лет. Я знаю пекарей по лицам.

— Выиграли, — сказала я. — Две с половиной и кусок.

Яйца — нашлись. У женщины с корзиной яиц — крупных, с зеленоватым оттенком скорлупы.

— Сколько за десяток? — спросила я.

— Четыре луны, — сказала женщина.

— Слишком дорого.

— Это фермерские! Свободные курицы! Они бегают по лугу!

— В Москве все курицы бегают по лугу, — сказала я. — Это не стоит четырёх лунных.

— Вы из Москвы? — спросила женщина с любопытством.

— Из... другого мира.

— А-а, вызванная! Тогда — три луны. Скидка для гостей.

— Спасибо. Но давайте две с половиной.

— Три.

— Две с половиной и рецепт кекса.

Женщина прищурилась.

— Какого кекса?

— Мраморного. С карамелью. Невероятного.

— Вы пробовали?

— Я его придумала.

— Вы — кондитер?

— Да.

Женщина посмотрела на меня — долго, оценивающе.

— Три луны и рецепт, — сказала она.

— Договорились.

Масло — нашлось. Сливки — нашлись. Сахар — нашёлся. И — неожиданно — орехи.

Не просто орехи — те самые, горьковатые, тёмно-коричневые, которые Кэл упоминал. Торговка орехами (пожилая женщина с лицом как у совы и голосом как у мышки) продала мне мешочек за луну и добавила:

— Они горькие. Никто не покупает. Зачем вам?

— Секрет, — сказала я.

— Секрет! — перепугалась она. — Не люблю секреты. В прошлом году одна женщина сказала «секрет» и оказалось — контрабанда.

— Это не контрабанда. Это рецепт.

— Рецепт с горькими орехами? — Она покачала головой. — Странно. Но — ваше дело.

Я вернулась домой с корзиной, полной ингредиентов, и головой, полной планов.

Кузнец приехал в полдень — на телеге, запряжённой лошадью (настоящей, большой, с добрыми глазами и привычкой жевать всё, что торчит). Печь стояла на телеге, накрытая брезентом, и выглядела как... ну, как печь. Каменная, с дверцей, с рычагами регулировки и — да — кристаллическим смотровым стеклом, которое переливалось на солнце.

— Где ставить? — спросил кузнец.

— На кухню, — сказал Кэл с видом человека, который осознаёт масштаб решения, но уже не может отступить.

Занесли. Поставили. Подключили (магически — кузнец произнёс какое-то слово, и печь засветилась изнутри мягким оранжевым светом). Проверили (открыл дверцу — тепло, ровное, стабильное).

— Идеально, — сказала я, просунув руку внутрь и ощутив температуру.

— Конечно, идеально! — сказал кузнец. — Это моя работа! Ну, теперь — дело за тобом! Торт! Каждую неделю! Не забудь!

— Не забуду.

Он уехал. Печь стояла на кухне — большая, тёплая, пахнущая камнем и чем-то металлическим. Она занимала половину кухонного пространства. Кэл посмотрел на неё, потом на меня, потом на остатки кухни.

— У нас осталось место на один стул, — сказал он.

— И на одну миску, — добавила я. — Этого достаточно.

— Для кого?

— Для меня. Я сейчас пеку.

— Сейчас?!

— Сейчас. Ингредиенты есть. Печь есть. Формы — мои, из Москвы. Чего ещё ждать?

— Обеда?

— Обед после. Торт — сейчас.

Я надела куртку (фартука у меня не было — я сделаю позже), засучила рукава и начала.

Просеивание муки — первое. Местная мука оказалась грубее московской, но после просеивания — пригодной. Консистенция — другая, плотнее, но это даже хорошо: кекс будет насыщеннее.

Яйца — крупнее земных. Желток — ярче, почти оранжевый. Белок — гуще. При взбивании — пена плотнее. Это было хорошо: кекс поднимется выше.

Масло — белое, сливочное, с тем самым травяным привкусом. Я растопила его в миске над плитой (не в печи — печь была занята для выпечки, не для плавления).

Сахар — местный, из тростника, крупинки крупнее. Я растолкла их ступкой (каменной, нашлась в шкафу у Кэла — видимо, он когда-то готовил, хотя категорически это отрицал).

Смешала. Яйца с сахаром — взбить. Масло — добавить. Мука — просеять, всыпать постепенно. Соль — щепотку. И — ваниль.

Ванили не было. Была мана.

Я вспомнила: Кэл говорил, что мана — это энергия, которая пахнет сладковато. Я чувствовала этот запах с момента прибытия. Он висел в воздухе Элларии — повсюду. Может, если добавить...

— Кэл, — позвала я. — Мана — она жидкая?

— Нет, — сказал он из кресла (он снова читал). — Это энергия. Не жидкость.

— А можно её... сконцентрировать? Собрать? В ёмкость?

Он отложил книгу. Посмотрел на меня.

— Зачем?

— Для рецепта. Вместо ванили.

Он моргнул. Потом сказал:

— Вы хотите добавить ману... в тесто?

— Да.

— Это... непривычно.

— Это эксперимент.

— Мана — это энергия. Она не имеет вкуса в обычном понимании. Но она... действует. На организм. На ощущения. Если добавить в еду...

— Что будет?

— Не знаю. Никто не пробовал.

— Тогда я попробую.

Он встал. Подошёл к шкафу. Достал маленькую склянку — стеклянную, с пробкой, в которой мерцало что-то золотистое, жидкое, живое.

— Концентрат маны, — сказал он. — Я готовлю для исследований. Три капли — это доза для одного зелья. Для еды... — он задумался, — ...одна капля. Не больше.

— Одна капля, — повторила я. — На весь кекс.

— На весь кекс. И — осторожно. Мана в еде — это не проверено. Неизвестно, как отреагирует организм.

— Мой организм уже реагирует на ману. Вы говорили — головокружение, тошнота.

— Это — из воздуха. А это — через пищу. Другой путь. Другая реакция.

— Я рискну.

— Вы всегда рискуете?

— Только когда печь.

Кэл откупорил склянку. Капнул — одну каплю — в тесто. Золотистая капля упала в белую массу и... растворилась. Не просто смешалась — растворилась, как будто тесто её впитало, как губка. На секунду тесто засветилось — слабо, едва заметно — и снова стало обычным.

— О, — сказала я.

— О, — повторил Кэл.

— Это нормально?

— Не знаю.

Графит, который наблюдал со стула, сказал:

— Тесто светилось. Это либо хорошо, либо катастрофа. Другого не дано.

— Спасибо за оптимизм, — сказала я.

Тесто — готово. Разделила на две части. В одну — добавила тёртые орехи (горькие, тёмно-коричневые, как несуществующий шоколад). Тесто стало темнее — не чёрным, а глубоким, шоколадным (ну, почти) коричневым.