Форма — моя, московская, привезённая из другого мира. Круглая, с высокими бортами. Я смазала маслом, выложила тесто слоями: светлое — тёмное — светлое. Ножом провела спираль — от центра к краю. Мраморный рисунок.

— В печь, — сказала я.

Открыла дверцу. Внутри — оранжевое, ровное, стабильное тепло. Поставила форму. Закрыла дверцу. Кристаллическое стекло позволяло видеть: тесто в форме, неподвижное, сырое.

— Сколько? — спросил Кэл.

— Сорок минут. Может, сорок пять. Зависит от печи.

— Я буду ждать, — сказал он.

— Вы всегда ждёте, когда кто-то печёт?

— Нет. Но я никогда не видел, как печёт вызванная из другого мира с маной в тесте.

— Тогда это будет ваш первый раз.

Первые десять минут — тишина. Только шипение печи (магическая, тихая, почти беззвучная) и тиканье часов на стене (механических, странных, с тремя стрелками). Я сидела на стуле и смотрела на смотровое стекло.

Тесто начало подниматься.

Медленно, по сантиметру, как поднимается тесто в хорошей духовке. Ровно, без перекосов, без трещин. Мраморный рисунок оставался на месте — прожилки тёмного и светлого, переплетённые спиралью.

— Поднимается, — сказала я.

— Это хорошо? — спросил Кэл.

— Это очень хорошо.

Двадцать минут — тесто поднялось до краёв формы. Поверхность — ровная, золотистая, с тонкой корочкой. Запах — заполнил кухню. Не просто запах выпечки — запах чего-то нового, неизвестного, тёплого. Масло, сахар, орехи и... мана. Тот самый сладковатый аромат, но теперь — сконцентрированный, густой, почти осязаемый.

— Пахнет, — сказал Графит с подоконника. Он поднял голову, расправил уши и принюхался. — Пахнет... хорошо. Очень хорошо. Что это?

— Мраморный кекс с карамелью и маной, — сказала я.

— Я хочу, — сказал Графит.

— Ещё не готово.

— Я всё равно хочу.

— Подожди.

— Я не умею ждать.

— Научишься.

Тридцать минут — корочка стала темнее, золотисто-коричневой, с румянцем. Кекс не оседал — он держал форму, стабильный, уверенный.

— Почти, — сказала я.

Открыла дверцу — осторожно, на секунду, проверила зубочисткой (деревянной, из набора Кэла). Зубочистка вышла сухой.

— Готово, — сказала я.

Достала форму. Поставила на стол. Кекс — румяный, дымящийся, с трещинкой на поверхности, через которую проглядывали слои: светлый, тёмный, светлый. Мрамор. Настоящий, ровный, красивый.

— Карамель, — сказала я.

Достала кастрюлю. Насыпала сахар. Поставила на огонь. Ждала.

Карамель — это терпение. Нельзя мешать. Нельзя трогать. Нельзя отвлекаться. Нужно просто стоять и смотреть, как белый сахар медленно, по капле, превращается в золотистую жидкость. От прозрачного — к бледно-жёлтому. От жёлтого — к янтарному. От янтарного — к тёмно-золотому. В этот момент — добавить сливки.

Сливки зашипели. Карамель вскипела. Я мешала — быстро, уверенно, ложкой. Жидкость загустела, стала бархатистой, тягучей, с карамельным блеском.

— Сняла с огня. Полила кекс.

Карамель потекла по поверхности — золотыми ручейками, заполняя трещинки, стекая по краям, капая на стол. Запах — невероятный. Сахар, сливки, масло и мана — всё вместе, в одном аромате, который заставлял закрыть глаза и просто... дышать.

— Готово, — сказала я.

Тишина.

Кэл смотрел на кекс. Графит смотрел на кекс. Дракоша смотрел на кекс. Даже гном-копир, который появился из подвала (как обычно — ночью, с шляпой и блокнотом), остановился и смотрел на кекс.

— Можно? — спросил Графит.

— Можно, — сказала я.

Я разрезала кекс — ножом (у Кэла нашёлся нож, острый, кухонный). Кусок отвалился — и внутри... внутри было красиво. Слои: светлый, тёмный, светлый. Прожилки мрамора. И — запах. Не просто запах выпечки, а запах, который... чувствовался. Не носом — кожей. Чем-то внутри. Мана в тесте работала: от куска шло тепло, мягкое, золотистое, как свет вечернего солнца.

Я положила кусок на тарелку. Первый — Кэлу.

Он взял. Посмотрел. Понюхал. Откусил.

Закрыл глаза.

Молчание.

Я ждала. Секунду. Две. Три.

— Кэл? — позвала я.

Он открыл глаза. Они были... странными. Ярче обычного. Светлее.

— Что это? — спросил он.

— Мраморный кекс с карамелью.

— Нет, — сказал он. — Что ЭТО? — Он коснулся груди. — Здесь. Тепло. Такого... раньше не было.

— Это мана, — сказала я. — В тесте. Она работает через еду.

— Я знаю, что это мана. Я чувствую. Но... через еду... это другое. Не как зелье. Не как артефакт. Это... мягче. Точнее. Будто...

— Будто дом, — закончила я. — Именно так. Я хотела, чтобы от этого кекса было чувство дома.

Он посмотрел на меня — долго, с выражением, которое я не могла прочитать. Не сарказм. Не усталость. Не раздражение. Что-то новое. Что-то, что я видела впервые.

— Это... — начал он.

— Рыба, — сказал Графит, запрыгивая на стол. — Дай кусок.

— Это не рыба, — сказала я.

— Мне всё равно. Дай.

Я дала. Графит откусил. Закрыл глаза. Мурлыкнул — громко, на всю кухню, с такой силой, что чашки на полке задрожали.

— Это лучшее, что я ел в жизни, — сказал он. — И я ел мышей. Множество мышей. Это лучше мышей.

— Спасибо за сравнение, — сказала я.

— Не за что.

Дракоша подошёл к столу. Фыркнул — на кекс. Понюхал. Лизнул. Фыркнул снова — уже с удовольствием. Начал есть — маленькими кусочками, аккуратно, с видом существа, которое ценит еду.

Гном-копир сел рядом с печью и достал блокнот. Что-то записал — быстро, мелким почерком. Потом посмотрел на меня большими круглыми глазами и кивнул. Один раз. Резко.

Я не знала, что означает этот кивк. Но чувствовала — это было одобрение.

Кэл доел кусок. Поставил тарелку. Посмотрел на меня.

— Алиса, — сказал он.

— Что?

— Если вы будете печь так каждый день — я не отпущу вас обратно в ваш мир.

— Это комплимент?

— Это предупреждение.

Я рассмеялась. Впервые за три дня — по-настоящему, от души, с тем чувством, которое появляется, когда ты делаешь то, что умеешь, и видишь, что это работает.

Кекс был не идеальным. Мука — грубовата. Орехи — горче, чем какао. Мана — эксперимент, и我不知道 к чему она приведёт в долгосрочной перспективе. Но он был... настоящим. Настоящая выпечка, в настоящем мире (пусть и параллельном), для настоящих людей.

«Кондитерская, — подумала я, сидя на кухне в доме мага-неудачника, с говорящим котом, маленьким драконом и гномом-копиром, с запахом карамели и маны в воздухе. — Кондитерская будет.»

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Второй кусок?

— Конечно.

Я отрезала. Подала. Он взял.

— И ещё, — сказала я. — Спасибо. За склянку с маной. Без неё — это был бы просто кекс. С ней — это было... больше.

— Не за что, — сказал он. — Хотя... формально — это государственный концентрат маны. Использованный не по назначению. За это — штраф.

— Сколько?

— Десять лунных.

Я поставила нож.

— Вы серьёзно?

— Нет, — сказал он. И — впервые за всё время — засмеялся по-настоящему. Не коротко, не хрипло. Засмеялся — открыто, свободно, с закрытыми глазами и чуть запрокинутой головой. Смеялся так, будто не смеялся годами и только что вспомнил, как.

— Это была шутка, — сказал он, переводя дыхание. — Я шучу иногда. Редко. Но иногда.

— Я заметила, — сказала я. — И вам идёт.

Он замолчал. Улыбнулся. Маленькой, едва заметной улыбкой, которая изменила его лицо больше, чем любой магический кристалл.

— Ладно, — сказал он. — Давайте ещё кусок. И — завтра начнём серьёзно. Помещение, лицензия, оборудование. Полный план.

— Полный, — подтвердила я. — С тортами.

— С тортами, — согласился он.

Дракоша доел свой кусок, фыркнул (одна искра, маленькая, золотистая) и устроился у печи — тёплой, мерцающей, с оранжевым светом из-под дверцы.

Графит доел, вылизал лапы и сказал:

— Когда будет следующий?

— Завтра.

— А рыба?

— Когда будут деньги.

— А если я скажу, что кекс лучше рыбы?