— Вопрос, конечно, глубоко философский, — медленно, задумчиво ответил Хартрат. — Я с тобой согласен. Доверять менталисту почти невозможно, мне трудно назвать его магию даром. Это, скорее, проклятие — проклятие как для владельца дара, так и для его близких. Как доверять человеку, который способен изменить твою память в любой момент, да так, что ты даже не поймёшь этого, не запомнишь, ведь он способен изменить твою память? — Вот именно, вот именно! — подхватила я. — Арнольд мне вроде нравится, как человек. Мне казалось, что он раскаивается, что он искренний, я правда верила ему. Но когда я увидела, как ты быстро восстанавливаешься вдалеке от Дома Печали, я начала с ужасом осознавать, что Арнольд ведь тоже может также быстро восстанавливаться! А значит, его магия сейчас тоже может подчинять нас и контролировать, как ему вздумается! — Всё так, Сиара, — мягко ответил Эйдан. — Всё так. Жить с даром менталиста очень трудно, как и жить рядом с человеком, обладающим таким даром. Это почти невозможно и сводит с ума, доводит до паранойи, разрушает семьи. И, например, по семье Арнольда Кайрлоу это прекрасно видно. Его близкие не справились с его даром, заставили его применять его так злобно, что парень возненавидел сам себя. Ведь пока мы с ним лежали в Доме Печали, он изливал мне душу и неоднократно, и я часами слушал о том, что творилось в его семье. Хартрат замолчал и отпил чай из чашки, стоявшей между нашими креслами-кроватями. Посмотрел на детей и с улыбкой кивнул на какой-то оклик Кайла посмотреть, как сын кувыркается. — Отец Арнольда — настоящей чудовище. Трусливое и бездушное, — мрачно продолжил Эйдан. — Он не смог справиться с магией, полученной его сыном, и выбрал самую простую стратегию воспитания: он обвинил и заклеймил абсолютным злом своего младшего сына. Он понимал, что если сын вырастет уверенным в себе человеком, то в этом случае Арнольд будет использовать магию так, как захочется ему, и никто не сможет его контролировать. Потому вместо того, чтобы пытаться воспитать из сына достойного мага, он решил сделать из него себе оружие, с помощью которого добился осуществления своих планов. Эйдан снова замолчал, и на его лице проступила горькая усмешка. Кажется, он искренне переживал за Арнольда. Это говорит о том, что в данный момент, по крайней мере, Хартрат явно сочувствует молодому генералу. — Притом трус Кайрлоу-старший даже не сам сел на престол, что смешно, — с презрением процедил Эйдан. — Хотя с таким сыном он бы мог сделать всё, что хотел! Но и тут он испугался взять на себя ответственность в случае, если задумка не удастся, и посадил на престол друга, чтобы наверняка в случае провала не самому отвечать. Он издевался над Арнольдом с малых лет, который был во всём постоянно виноват и абсолютно не уверен в том, что достоин любви и похвалы. Его теперешняя показная бравада, саркастичность и напускная смелость — на самом деле это не заживающие глубокие язвы уязвлённого, неуверенного, недолюбленного ребёнка. — Ты так думаешь? — осторожно спросила я. — Абсолютно уверен, — кивнул Эйдан. — Его отец был с ним крайне жесток. Старший брат был не лучше, если что. Он перенял тактику отца, повторял жестокое и бесчеловечное отношение к младшему брату. Понятно, что за содеянное в детстве винить старшего брата трудно. Кто из детей может сказать: «Нет, папа, это несправедливо, вы должны любить Арнольда так же, как меня»? Но его старший брат давно уже взрослый мужик, который, в том числе, издевается над своей женой и заставлял Арнольда менять ей память о происходящем. Та бедняжка уже в сумасшедший дом угодила, если я всё правильно понял. Они просто использовали девочку и вышвырнули, выставив сумасшедшей. Арнольд за это тоже чувствует жуткую вину, и, я думаю, после решения нашей проблемы займётся этим делом. — Он мог всего этого не делать, — тихо проговорила я. — Мог же? Он же тоже взрослый уже? — Не подумай, что я тебя сейчас буду в чём-то обвинять, — мягко ответил Хартрат. — Но вот давай подумаем. Мы боимся, что Арнольд нам что-то внушил, и потому мы не можем адекватно судить о происходящем и во всё сомневаемся, так? Сколько времени прошло с тех пор, как мы всё узнали, Сиара? Сутки. Он жил во лжи и унижении двадцать пять лет. Как ты думаешь, легко ли ЕМУ было остановиться и вынырнуть из этого? Отец с пяти лет заставлял его менять память окружающим по своему приказу. Он сломал его ещё в детстве. — Ну… ладно. А почему он тебе раньше не сказал, пока вы в Доме Печали были? — возразила я. — Думаю, он не сделал этого раньше, потому что тоже понимал: я могу и буду в нём сомневаться, как сомневаешься сейчас ты, — пожал плечами Хартрат. — Хотя лучше спросить у него. Но думаю, он понимал, что, не имея какого-либо средства подтверждения своих слов, ему будет трудно заставить меня поверить в его искренность. Он понимал это и делился со мной своей болью, не осмеливаясь рассказать правду до конца, но медленно пытаясь объяснять причины. Потому что, узнай я всё это до того, как появилась ты, я думаю, я бы даже в коляске попытался придушить урода, сотворившего с моей семьёй такое. — А почему не попытался сейчас? — нахмурилась я. — Потому что способ проверки его слов мне прекрасно известен, — с улыбкой ответил Хартрат. — И потому я уверен в его искренности. — И какой же это способ?!

— Думаю, ты можешь и без подсказок догадаться, — мягко улыбнулся Эйдан. — Когда Арнольд заговорил? — Когда я появилась в Доме Печали, — тихо ответила я. — Значит, этот «способ» связан со мной? Ну, не мной лично, а тем, кем я являюсь для тебя? Супругой? А-а-а-а… истинной? — Да, Арнольд увидел тебя и понял, что это и есть его шанс на искупление и реабилитацию, — кивнул Эйдан. — И что? В чём здесь шанс-то? — всё ещё не понимая, спросила я. — Шанс заключается в том, что, как мы уже говорили, обойти Знак карающей длани можно только в присутствии истинной пары, — спокойно ответил Эйдан. — Но у этого свойства магии есть и обратная сторона: невозможно соврать об этой истории. Понимаешь? Невозможно. Знак карающей длани настигнет рассказчика, если он хоть в чём-то слукавит — то есть исказит скрываемое. Именно в этом свойстве магии и есть способ допроса военнопленных со знаком карающей длани: поиск истинных тех, кого затронула их деятельность или поиск истинных самих пойманных. Это сложная задача разведки, но в случае успеха позволяет заставить противника рассказать всё. Эта часть магии Знака карающей длани особо не афишируется, но и не скрывается. Если взять учебник по углублённой теории магии, уверен, там об этом будет. Однако для обычного человека эти детали не имеют особого значения — мало кто сталкивается со Знаком карающей длани. И мало кто — точнее, наверное, никто — не накладывает этот Знак на ребёнка пяти лет. Знаешь, сколько тайн хранит Арнольд, судя по количеству отметин на его ауре? Десятки. А каждый знак, напомню, подобен выжиганию клейма наживую. В пять лет впервые отец сделал это с ним. В пять, мать его, лет. — Его отец, безусловно, чудовище, если это правда, конечно, — мягко ответила я. — Но почему ты думаешь, что это знание — и есть инструмент для определения правды? А вдруг именно эту часть твоей памяти Арнольд изменил? И теперь ты считаешь, что в моём присутствии он не мог тебе соврать? — Сиара, милая, — усмехнулся Эйдан, — так можно начать сомневаться вообще во всём, что есть вокруг! Даже в том, как нас на самом деле зовут, для примера. — Вот именно! — взвилась я. — Вот именно, Эйдан! Понимаешь?! Я совсем растеряна и не знаю, как мне найти хоть какую-нибудь точку отправную в происходящем. Во что верить? Что истина, а что ложь в его словах — как мне это различить?! — Хорошо, а почему ты тогда решила, что Эмбер и Кайл действительно твои дети? Как ты это определяешь? — улыбнулся Эйдан. — Я ни в коем случае не пытаюсь тебя сейчас с детьми разлучить или на что-то намекать. Я-то абсолютно уверен, что мы семья, и что Кайл и Эмбер наши дети. А вот ты? Откуда у тебя уверенность, что это так? Ведь, по-твоему, получается, мы живём в навязанном нам Арнольде мире? — Получается так, — тихо ответил я, а потом твёрдо добавила. — Но я уверена, что они мои дети. А как иначе? — Да как угодно! — усмехнулся генерал. — Если мы начинаем считать, что Арнольд нам врёт во всём, то почему Эмбер и Кайл должны оказаться нашими детьми? Может быть, мы вообще четверо незнакомых людей друг другу? — Ну ты посмотри на детей! Кайл — твоя копия, а Эмбер — на меня похожа! Нет, они точно наши дети, — возмущённо возразила я. — И потом, сердце матери чувствует своего ребёнка. Уверена, они мои. — Значит, мы можем всё же полагаться на какие-то свои чувства, не так ли, Сиара? — мягко спросил Эйдан. — Хватит, Эйдан. Ты понимаешь, о чём я говорю, — проворчала я. — Одно дело — соврать глобально о том, что мы вообще не семья, дети вообще не наши. Другое дело — начать врать в деталях. Ну и потом, о том, что мы семья, он говорил тогда же, когда говорил, что мы истинные. Значит, если, правда, всё, что он говорил о нас как истинных, то и про детей тоже правда. — Значит, теперь ты веришь этому критерию? — с лёгкой улыбкой спросил Эйдан. — Это потому что ты не хочешь, чтобы дети оказались чужими тебе? Или есть иные причины? — Ты знаешь, — медленно проговорила я, — если Эмбер и Кайл не мои дети, я такой правды знать не хочу. Это мои дети. Точка. Я уверена в этом. Но если это иначе… я не хочу знать другой правды. — Для меня также, Сиара, — мягко ответил Эйдан. — Поэтому я предлагаю остановиться в этой паранойе и взять это за точку отсчёта. Каждый из нас чувствует, что дети его. Я не знаю, чувствуешь ли ты ко мне что-то, но я к тебе чувствую. Я чувствую, что ты моя женщина. И даже сейчас я ловлю какое-то странное чувство дежавю — уверен, мы и раньше о чём-то спорили, потому что, мне кажется, эта манера ведения диалога между нами мне очень знакома. С уважением, аргументами, спокойно и по делу. Я узнаю́ твою улыбку. Я её не помню, но я её узнаю́. И узнаю́ не глазами, а сердцем. Когда я вижу, как ты улыбаешься, у меня внутри всё переворачивается. Я даже не могу описать это чувство, Сиара! Мне хочется, чтобы ты полагалась на меня. Любила меня. Ценила меня. Я не знаю, чувствуешь ли ты подобное ко мне, но я чувствую, и я понимаю, что, хоть память наша разрушена и изменена, но наши чувства, магия истинной связи, да как угодно это назови, они дают нам понять, что мы были вместе и будем. Я чувствую это! Это и есть моя отправная точка, чтобы не сойти с ума от недоверия к собственной памяти. Я знаю, что мы семья. Если про это Арнольд не соврал, то значит, и про остальное не соврал. Мы с тобой точно истинная пара, и мы видим проявление этой магии. А значит, это и может стать нашим якорем. Как тебе такой вариант?