— Добрая женщина, не подскажете, во сколько сегодня начнётся бой?

Она испуганно отшатнулась от меня, словно я была самой богиней Никтой, рождённой Хаосом и несущей её душе тьму.

Пробормотав что-то о «шлюхах, которые мечтают переспать с победителями», она отвернулась.

— Всё совсем не так, — сказала я, широко разведя руками. — Пожалуйста, мне очень нужно это знать.

Но было уже слишком поздно — она составила обо мне своё мнение и не собиралась его менять. Сгорбившись, она отвернулась.

Я поспешила к следующему торговцу — мужчине, шагавшему по улице с маленьким козлёнком на плечах.

— Добрый господин, не подскажете, во сколько сегодня начнётся бой?

Его лицо просияло.

— Да, у меня уже есть тессера. Наша гильдия раздала их нам ещё вчера.

За время, проведённое в Риме, я узнала, что билеты в Колизей были бесплатными. Их распределяли между гильдиями, которые затем вручали их тем, кого считали достойными. Однако эти глиняные жетоны размером с мелкую монету нередко перепродавали на чёрном рынке — почти так же, как во времена моего рождения перекупщики продавали билеты на концерты.

— Это замечательно, — сказала я. — Во сколько вы придёте?

— Так вы не видели объявления, нарисованные на городских стенах? — Он указал на одно из ближайших зданий.

— Нет, не видела.

— Предварительные бои начнутся в сумерках. Но главное событие — смертельный поединок между Марселиусом Демарриасом и Романом Александром — начнётся с восходом луны. Вы тоже придёте? — спросил он. Его глаза сияли от возбуждения.

Маленький козлёнок радостно заблеял, даже не подозревая, что, если сегодня его продадут на рынке, к вечеру он окажется у кого-то в похлёбке.

— Конечно, — ответила я.

Мужчина кивнул.

— Может быть, увидимся там.

В его серо-зелёных глазах мелькнул голодный, похотливый блеск.

— Возможно, — сказала я, прекрасно понимая, что это маловероятно. Когда через один из восьми входов в Колизей проходят до пятидесяти тысяч зрителей, встретить среди них знакомого — почти невероятная удача. — Что ж, спасибо за информацию.

И я продолжила свой путь.

Не зная, где искать ответы о священных письменах, я решила отправиться домой к Роману. Это казалось лучшим местом, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к предстоящей ночи. Я убеждала себя, что Роман ни за что не умрёт сегодня — по крайней мере, пока я ещё могу хоть что-то сделать. Только я понятия не имела, что именно может сделать женщина, которую считают красивой, но не видят в ней никаких других достоинств, чтобы спасти его.

Когда я вошла в дом, где когда-то жила Амара, меня накрыли воспоминания о ней. Я опустилась на колени посреди атрия и разрыдалась.

— О, Амара, — всхлипывала я, обхватив голову руками. — Не могу поверить, что тебя больше нет. Я пыталась спасти тебя, но всё, что я делала, ничего не изменило. Тьма оказалась слишком хитрой для меня… и теперь тебя больше нет.

Я и представить не могла, что воспоминания о ней захлестнут меня с такой силой, но плакала до тех пор, пока слёз совсем не осталось. Затем поднялась, вытерла лицо своей столой и пошла дальше в глубь дома.

Но длинные тени прошлого всё ещё жили в доме Амары и Романа. Этот дом был похож на мавзолей, потому что каждая комната хранила воспоминания о том, что она когда-то сказала или сделала. Единственным местом, которое не напоминало мне об Амаре, были покои Романа. Поэтому я вошла в его комнату и легла на его кровать, укутываясь в кокон нашей общей любви.

Я была рада, что наконец призналась ему в своих чувствах. Теперь, что бы ни случилось, он знал. И, возможно, это даст ему силы выжить.

Лёжа там, я закрыла глаза, прекрасно понимая, что, возможно, больше никогда не увижу этого места. Когда я только попала в Рим, я ненавидела его. Но именно здесь, под заботой Амары, страсть, которая поначалу проявлялась между мной и Романом лишь в постоянных ссорах и взаимном упрямстве, наконец раскрылась в ту любовь, которую мы разделяли. Глубокую, настоящую любовь, изменившую нас обоих самым удивительным образом.

Безмолвные слёзы медленно стекали по моим щекам. Сердце, разум и душа Романа и мои теперь были навеки переплетены. Какой бог или какие боги могли бы разлучить нас такой жестокой и преждевременной смертью?

Покачав головой, я открыла глаза и села. Если предаваться скорби, это ничем нам не поможет. Я развязала пояс, в который положила кинжал, найденный в стене камеры Романа, а также отколовшийся кусок камня.

— Где мне найти священные слова, чтобы начать путешествие во времени? — прошептала я в пустую комнату.

Я взяла кинжал за рукоять и принялась медленно вертеть его в руках.

Кому он принадлежал?

Безумные песнопения Марселиуса сами собой всплыли в моей памяти.

— А что, если путешественник во времени — вовсе не Маркус, как уверяет Роман, а Марселиус? И что, если слова, которые он произносил, на самом деле и есть священные письмена для путешествия во времени? — Я напряжённо пыталась вспомнить его заклинания. — Так… Что же он говорил? Казалось бы, они должны были навсегда отпечататься у меня в памяти — он повторял их столько раз.

Когда я представила себе покачивающегося Марселиуса, моё тело само начало раскачиваться в такт, а веки медленно закрылись. Слова сами сорвались с моих губ.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, — произнесла я. — Adeuk 'iitlaq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami.

Я резко открыла глаза, заметив свет в комнате. Кинжал мягко светился!

— Боже мой.

Я прикрыла рот ладонью.

— Неужели эта песня и есть слова кинжала?..

Снова пытаясь вспомнить слова, которые пел Марселиус, я закрыла глаза и представила, как он напевает и произносит своё заклинание. Веки опять налились тяжестью.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, 'adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.

Когда я открыла глаза, клинок светился уже ярче. Не так ослепительно, как мой кинжал в ночь моего первого путешествия во времени, но всё же…

Я опустила взгляд на свою столу и увидела, как мягкое сияние пробивается с моего бедра, где в ножнах был закреплён мой собственный кинжал. Приподняв ткань, я увидела, что и он ярко светится.

— Боже мой. Я знаю эти слова!

Я вскочила на ноги, положила свой кинжал на кровать и подошла к месту, где Роман хранил письменные принадлежности. Мне нужно было записать эти письмена и попытаться понять их смысл.

Я уставилась на пергамент, исписанный странными словами, которые только что вывела.

— Это не похоже на арабский… хотя звучит очень похоже. — Я постучала пером по пергаменту. — Может быть… арамейский?

Арабский и арамейский языки были похожи, но всё же различались. Я присмотрелась внимательнее и убедилась, что была права: похоже, это действительно был арамейский.

Незадолго до того, как началась вся эта история с путешествиями во времени, я лишь совсем немного познакомилась с арамейским языком. Я знала его очень поверхностно. Но, с трудом разбирая написанные слова, пришла примерно к такому переводу: «Защитник Луны в ночи, я призываю тебя высвободить свет. Проведи меня сквозь тьму. Позволь великому солнцу танцевать вокруг тебя с любовью и страстью. Вместе откройте свои врата и даруйте мне возможность путешествовать сквозь время и пространство, подобно ночным теням».

— Мы путешествуем сквозь время и пространство, подобно ночным теням! — Я прижала пергамент к груди. — Не могу поверить, что разгадала тайну священных письмен.

Я снова посмотрела на загадочный кинжал и взяла его в руки.

Я уставилась на инициалы на рукояти. «М» и «Т». Это же точно «Т». Я поднесла рукоять ближе к тусклому свечению клинка и прищурилась. Не могу понять. Это «Т» или всё-таки «Л»? Маркус и Лидия? Может быть, Роман прав, и это действительно «Л», а Маркус — его брат. Я снова и снова поворачивала кинжал в свете. Нет… это должно быть «Т».