Её рыдания разрывали мне сердце, и стена внутри меня наконец рухнула. Из моей груди вырвался крик отчаяния, а по лицу покатились тяжёлые слёзы. Я уже не помнил, когда плакал в последний раз, и сейчас меньше всего хотел это делать. Амара была мне как мать. До появления Оливии она была самым близким человеком в моей жизни. Она заботилась обо мне как о сыне, кормила как родная мать и выхаживала после ранений.

Моё сердце истекало кровью.

Оливия отстранилась и внимательно посмотрела на меня. На её лице застыло потрясение.

— Роман…

Она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, наверняка желая утешить меня, но мне не нужно было утешение. Я резко отвёл её руку и поднялся на ноги, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

— Мы должны похоронить Амару. Мы должны предать её земле там, где её душа сможет обрести покой, а не оставить в этой проклятой богами деревне, которую я сам помог превратить в руины.

Грудь тяжело вздымалась под тяжестью чувств, которые я так долго хоронил внутри себя. Пошатываясь, я принялся искать хоть что-нибудь, во что можно было бы завернуть Амару перед погребением. Слёзы продолжали течь. Я больше не мог их остановить.

Бормоча что-то себе под нос, словно безумец, я перебирал обломки и развалины, пока не наткнулся на плащ. Я вырвал его из-под завала и, пошатываясь, вернулся к Оливии, которая всё ещё прижимала к себе Амару.

Теперь она казалась спокойнее, словно моя внезапная вспышка горя позволила ей хоть немного обрести внутреннее равновесие.

Но во мне никакого покоя не осталось. Мне было стыдно показывать такую слабость.

— Давай положим Амару на этот плащ, — сказал я, не решаясь встретиться с Оливией взглядом.

Не произнеся ни слова, она бережно уложила маленькое тело Амары на ткань. Её стола была вся пропитана кровью. Кровью нашей дорогой Амары.

Из моей груди вырвался судорожный всхлип. Я убил бесчисленное множество людей. Я убил своего лучшего друга Маркуса и не проронил ни слезинки. Но смерть Амары была иной. Она стала для меня матерью здесь, в Риме, так же как когда-то я потерял свою настоящую мать.

На лице Оливии отражалась боль, пока она наблюдала за этим жалким проявлением моих чувств, но она ничего не сказала.

Вместе мы подняли маленькое тело Амары.

— Куда мы идём? — хрипло спросила Оливия.

— В лес. Амара хотела бы обрести покой среди природы, — тяжело ответил я. — Темпестас, за мной.

Конь посмотрел на меня и молча пошёл следом.

Пробираясь через деревню, я поджёг ещё одну деревянную балку и, удерживая плащ с телом Амары одной рукой, понёс его дальше.

Оливия посмотрела на пылающий факел, но ничего не сказала.

Мы подошли к небольшому ручью, воды которого искрились в лучах солнца.

— Здесь. Пусть Амара обретёт покой здесь.

Мощным движением я вонзил факел в землю.

Оливия кивнула, и мы медленно опустили тело на землю.

— Иди поищи хворост… всё, что можно использовать для погребального костра, — сказал я.

Брови Оливии удивлённо взлетели вверх, но она ничего не сказала. Лишь решительно развернулась и направилась к лесу. Я последовал её примеру.

Мы оба вернулись, неся охапки дров и хвороста. Всё это мы сложили возле Амары.

Слёзы продолжали катиться по моему лицу, стекая на плечи. Я чувствовал себя сломленным… полностью опустошённым. И всё же мне удалось достать из кармана три монеты и положить их Амаре на глаза и в рот. После этого я начал складывать дрова вокруг её безжизненного тела.

Оливия молча наблюдала за мной, а затем присоединилась, бережно и с любовью укладывая поленья и тонкие ветки.

Когда всё было готово, она оторвала окровавленный низ своей столы, обнажив ноги. Затем осторожно накрыла этим изорванным, пропитанным кровью куском ткани погребальный костёр.

Я выдернул факел из земли и встал рядом с Амарой.

Оливия взяла меня за свободную руку, и в тот же миг я окончательно сломался. Скорбь накрыла меня с такой силой, что грозила поглотить целиком. Когда я поднёс пламя к её столе, меня сотрясли мучительные рыдания.

— За Амару. Пусть ты обретёшь вечный покой рядом со своим мужем и дочерью, — с трудом произнёс я сквозь слёзы. — Здесь, в Риме, ты стала мне матерью. Спасибо тебе за всё, что ты для меня сделала. За то, что исцеляла меня, вдохновляла и учила быть лучшим человеком. Я никогда тебя не забуду. Ты навсегда останешься в моём сердце.

— За Амару, — дрожащим голосом сказала Оливия. — Ты тоже стала для меня матерью. Ты приняла меня с распростёртыми объятиями. Ты заполнила пустоту в моём сердце и исцелила её своей материнской любовью и заботой. Я никогда тебя не забуду. Прости, что не смогла тебя спасти. Я сдержу своё обещание. Клянусь, я отомщу за твою смерть. Мне будет не хватать тебя всем сердцем.

По её щекам безмолвно покатились слёзы. Её сердце было разбито.

Мы стояли рядом, держась за руки, и смотрели, как тело Амары обращается в пепел.

Когда от неё ничего не осталось, я отпустил руку Оливии и подозвал Темпестаса, который неподалёку мирно щипал траву.

Оливия повернулась ко мне.

— Роман… Прости. Я должна была защитить её. Должна была спасти.

Я ничего не ответил. То, что случилось с Амарой, не было виной Оливии. Рано или поздно Тьма всё равно пришла бы за ней. Если не во время войны, то после неё. Тьма всегда наблюдала за нами, выжидая момент, чтобы нанести удар и сломить нас.

Оливия коснулась моего лица, но я выставил ладонь, останавливая её. Мне было слишком больно. Её прикосновение лишь сильнее разжигало во мне злость на самого себя, потому что меня не оказалось рядом, чтобы защитить Амару и Оливию.

Я вскочил на Темпестаса, затем помог Оливии устроиться позади меня.

Она обняла меня за талию, прижалась щекой к моей спине, и мы поскакали обратно в лагерь. К тому времени, как показались первые палатки, мне удалось взять себя в руки. А может, просто внутри уже не осталось ничего, что можно было бы чувствовать.

Когда мы приблизились к краю лагеря, из палатки одного из своих дружков вышел Марселиус.

Широко шагая, он направился ко мне.

Прекрасно.

Последний человек, которого мне хотелось сейчас видеть.

— Ну надо же, — произнёс он с самодовольной ухмылкой. — Похоже, ты решил, что можешь просто не являться на службу.

Ярость вспыхнула у меня внутри при виде этого бездушного ублюдка.

— Оливия, — резко бросил я. — Слезай.

Она соскользнула с коня, и я последовал за ней. Затем стремительно подошёл к Марселиусу и сжал его горло одной рукой.

Его глаза расширились — он явно почувствовал мою ярость. Обеими руками он вцепился мне в запястье.

— Ты, сукин сын!

— Амару убили. Мы предали её душу покою у ручья. У меня нет сил терпеть твоё дерьмо. Оставь меня в покое, пока я не убил тебя. Здесь. Прямо сейчас. Без капли жалости.

Я разжал пальцы.

— Амару… убили, — повторил Марселиус, заметно побледнев.

Его кадык дёрнулся. Он коротко кивнул, затем молча развернулся и быстрым шагом ушёл.

Я посмотрел на Оливию.

На её лице читалось полное недоумение.

— Пойдём, — сказал я. — Вернёмся в твою палатку.

Я протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в мою.

Отведя Темпестаса к остальным лошадям, мы поспешили к её шатру с кожаными стенами.

Оказавшись внутри, я без сил опустился на её спальный тюфяк.

Оливия села рядом.

— Я не понимаю, как Марселиус, этот жестокий и хладнокровный воин, вдруг проявил сочувствие, когда ты сказал, что Амару убили. Он выглядел потрясённым.

— Не знаю. И мне всё равно. — Я устал до предела и в тот момент был не способен даже на связный разговор. Я провёл рукой по волосам. — Я лишь рад, что он развернулся и ушёл. Иначе всё закончилось бы кровопролитием.

Несколько долгих секунд мы сидели в напряжённом молчании.

Первой нарушила хрупкую тишину Оливия.

— Я видела Тьму, Роман. Я действительно её видела.

Её лицо побледнело от горя.