И от этого становилось хуже.

Мертвого можно оплакать, проклясть, бояться как легенду. С живым приходится говорить. С живого можно спросить. Живой способен ответить так, что любая легенда покажется милосерднее правды.

Дамиан стоял между мной и Эдмаром. Я видела только его плечо, темную ткань, напряженную линию шеи и руку, опущенную так, будто он не собирался нападать первым. Но по воздуху вокруг него уже шла грозовая тяжесть.

— На бумаге, — повторил Дамиан. — Ты все это время был жив.

Эдмар посмотрел на него почти с сожалением.

— Бумага, мальчик, существует для тех, кто верит в порядок больше, чем в силу. Очень удобная вещь. Записал смерть, и тебя перестают искать в законах наследования. Записал отречение, и твой голос не учитывают в совете. Записал болезнь невесты, и никто не спрашивает, кто подлил яд.

Севериан стоял у стены с клинком Ильсана у горла и впервые за все время выглядел не хозяином положения, а человеком, который услышал лишнее. Нерисса, все еще на коленях у чаши, прижимала ладонь к разбитому носу. Ее белое платье уже не казалось обрядовым. Оно стало просто испачканной тканью.

— Вы не должны были выходить, — сказала она глухо.

Эдмар даже не повернул головы.

— А ты не должна была терять чашу.

Нерисса замолчала.

Мне стало ясно: союзников здесь не было. Были люди, которых Эдмар использовал, пока их польза совпадала с его расчетом. А потом они становились такими же расходными, как Элира, Илана, Аурения и все остальные женщины, чьи имена лежали в основании его схемы.

Я сделала шаг в сторону, чтобы видеть его лицо.

Дамиан чуть сдвинулся, не закрывая меня полностью, но оставаясь рядом. Это короткое движение сказало больше любой фразы. Он не выставлял меня щитом и не прятал за спину как вещь. Он давал место.

Эдмар заметил.

— Вот она, главная слабость твоего поколения, — сказал он. — Вы называете место уважением, а потом удивляетесь, что на это место встает тот, кто не должен был получить власть.

— Вы говорите обо мне? — спросила я.

Он посмотрел на меня внимательно.

В его взгляде не было ни отвращения, ни ярости. Это тоже было плохо. Ненависть хотя бы признает в тебе противника. Эдмар смотрел как исследователь, который видит редкий результат опыта и уже думает не о боли подопытного, а о том, как записать наблюдение точнее.

— О тебе в том числе, Майя Тихомирова.

Мое имя в его устах прозвучало чуждо. Не потому, что он знал его. После суда это уже не было тайной. Но он произнес его так, будто достал из чужой могилы.

Дамиан резко сказал:

— Не называй ее так.

— Почему? Это ее имя. Или ты уже решил, что новая жена удобнее старой правды? Тело Элиры Асталь, душа из другого мира, печать Рагнарисов, дар камня. Редкое сочетание. Я ждал чего-то подобного, но признаю, результат оказался живее расчетов.

— Вы ждали? — спросила я.

Горло пересохло.

Эдмар чуть наклонил голову.

— Не тебя лично. Это было бы самонадеянно даже для меня. Но дар Асталь при смертельном разрыве иногда ищет волю, способную удержать тело. Так случилось с Ауренией. Так могло случиться с Элирой. Я заложил в схему возможность чужого отклика.

Орисса стояла рядом с Ильсаном, крепко сжимая трость. Ее лицо стало белым под сажей.

— Аурения вернулась иной после болезни, — сказала она. — Ты знал почему.

— Я знал больше, чем ты могла понять ребенком.

— Она умерла.

— Все умирают.

— Она умерла после того, как открыла тебе слух камня.

Эдмар улыбнулся.

Тонко. Почти ласково.

— Она открыла мне гораздо больше. Она доказала, что кровь не единственный ключ. Что воля может вмешаться в родовую печать. Что брак дракона способен признать не договор, а живой выбор. Тогда я был молод и почти поверил, что это чудо.

Я слушала и чувствовала, как у меня холодеют ладони.

— А потом? — спросила я.

— Потом я понял, что чудо без контроля опаснее проклятия. Представь себе мир, где родовые печати начинают выбирать не по крови, не по договорам, не по политике, а по внутренней воле тех, кого веками выдавали замуж ради границ. Сколько союзов рухнет? Сколько домов лишится власти? Сколько драконов потеряет право управлять, если каждая тихая девочка вдруг скажет нет?

— Значит, вы решили убивать тихих девочек заранее, — сказала я.

— Я решил не позволить хаосу разрушить север.

Дамиан тихо произнес:

— Ты называешь хаосом любое право, которое не можешь присвоить.

Эдмар перевел взгляд на него.

— А ты называешь честью неспособность довести решение до конца. Ты сильный, Дамиан. Сильнее многих до тебя. Но сила, привязанная к жалости, всегда предсказуема. Тебя можно остановить одним раненым в лазарете, одним плачущим ребенком, одной женщиной, которую ты не готов отдать ради замка.

— Если замок требует невиновную женщину как плату, значит, он болен.

— Замок не требует. Требует власть, которая его удерживает.

— Власть, построенная на убийстве, не удерживает. Она гниет.

Эдмар посмотрел на зал.

На советников, которые старались не встречаться с ним глазами. На стражников, не знающих, кому подчиняться. На Бастиана и Мириану у дверей под охраной. На Нериссу у чаши. На меня.

— Красивые слова. Очень подходят человеку, который еще не видел, как рушатся северные проходы.

— А вы видели? — спросила я.

Он медленно повернулся ко мне.

— Да.

— И решили, что после этого имеете право делать с людьми что угодно?

— Я решил, что живые, которые ничего не понимают, все равно будут судить тех, кто удержал их стены.

В его голосе впервые прозвучало нечто настоящее. Не раскаяние. Не боль за убитых. Обида человека, который слишком долго считал себя единственным разумным в комнате и давно перестал различать ответственность и право владеть чужими жизнями.

Я знала этот тон.

Не лично. Майя встречала его в старом мире у чиновников, которые экономили на ремонте зданий, а потом говорили, что обвал был неожиданностью. Элира слышала его от отца, когда он называл яд необходимостью рода. Этот тон всегда звучал по-разному, но смысл оставался один: я знаю лучше, поэтому ваша боль не аргумент.

— Вы не удержали стены, — сказала я. — Вы спрятались внутри них и начали вынимать камни из живых людей.

Эдмар чуть прищурился.

— Осторожнее. Твой дар проснулся недавно. Ты слышишь камень, но еще не понимаешь, что он говорит.

— Зато я понимаю, когда конструкцию перегружают ложной опорой.

На миг в его взгляде мелькнул интерес.

— Вот это в тебе не от Элиры.

— Нет. Это мое.

Дамиан коротко посмотрел на меня. В этом взгляде было столько тихой гордости, что я едва не сбилась с дыхания.

Эдмар заметил и это.

— Твоя привязанность к ней уже стала точкой давления, — сказал он Дамиану. — Именно поэтому я предлагал мягкое решение. Признай повреждение печати, отдай управление старшей линии, и я оставлю тело живым. Чужую душу можно отделить не сразу. Можно усыпить. Сохранить до изучения. Возможно, даже вернуть туда, откуда ее выдернул дар.

Слова ударили неожиданно.

Вернуть.

На долю секунды зал исчез, и передо мной возник другой мир. Пыль в луче фонаря. Треск бетона. Голоса коллег. Моя старая жизнь, которую я не успела закрыть, как дверь. Моя квартира, книги, чашка на столе, телефон с непрочитанными сообщениями. Все, что осталось там без меня.

Дамиан не шевельнулся, но я почувствовала, как он напрягся.

Эдмар продолжил мягче:

— Ты ведь не просила этот мир. Не просила тело убитой невесты, чужую войну, мужчину, который смотрит на тебя и видит сразу спасение, вину и желание. Я могу дать тебе выход.

Я медленно вдохнула.

Очень хотелось поверить не ему, а самой возможности. Хотелось хотя бы на секунду представить, что существует дверь назад, где не нужно каждый день доказывать право быть живой в чужом теле.

Но за этим желанием сразу встала логика.

Не жестокая. Спасительная.