Пламя на ближайшем шкафу дернулось.

— Еще! — крикнула Орисса. — Работает!

Мириана поняла тоже.

Она бросила вторую пластину не в документы, а под стол, где лежали найденные договоры.

Я рванулась вперед.

Дамиан успел схватить меня за талию и отдернуть, но не назад, не в сторону спасения. Он понял, куда я смотрю, и сам ударил силой раньше, чем пластина коснулась пола. Темный жар сбил ее в стену. Пластина вспыхнула, и на камне расцвел красный знак отсечения.

Брачная печать на моем запястье обожгла кожу.

Не болью раны. Предупреждением.

Мириана смотрела прямо на меня.

— Ты все равно не удержишь это тело, — сказала она. — Оно не твое. Дом знает. Кровь знает. Скоро даже дракон поймет.

Я сделала шаг вперед, и на этот раз Дамиан не удержал. Только пошел рядом.

— Ты очень хочешь, чтобы я была чужой, — сказала я. — Тогда не придется признавать, что родную сестру ты отправила на смерть.

— Сестру? — Она почти выплюнула слово. — Она всю жизнь была тенью. Ее жалели, ей уступали, о ней шептались, будто она особенная. А я должна была улыбаться, учиться, быть безупречной, потому что только я могла вытащить этот дом из долгов.

— И поэтому ты решила, что ее можно убить?

— Я решила, что хоть раз возьму то, что обещали мне.

— Дамиана?

Она усмехнулась.

— Не строй из себя чистую. Ты тоже держишься за него.

Эта фраза попала точнее, чем мне хотелось.

Но не туда, куда она целилась.

Я держалась за Дамиана не потому, что он был титулом, властью или спасением. Я держалась за него потому, что рядом с ним впервые в этом мире мое «нет» и мое «да» имели вес. Потому что он мог бы запереть меня ради безопасности, но учился идти рядом. Потому что, когда правда ударила по его роду, он не закрыл мне рот.

— Да, — сказала я. — Держусь. Но не как за приз.

Мириана побледнела от злости.

— Ты думаешь, он выбрал тебя? Печать выбрала дар. Мужчины всегда выбирают пользу, просто называют это иначе.

Дамиан произнес спокойно:

— Я выбираю женщину, которая стоит перед тобой. Не дар. Не договор. Не тело как собственность рода. Ее.

Мириана посмотрела на него, и на мгновение в ее лице показалась не только ненависть. Там была такая голая обида, что я почти увидела девочку, которой годами говорили: будь лучшей, и тогда тебя продадут дороже.

Почти.

Потом она подняла руку с третьей пластиной.

— Тогда сгорите все вместе.

Бастиан закричал:

— Мириана, нет!

Поздно.

Пластина полетела не в нас. В дальнюю стену, к плитам с именами.

К имени Элиры.

И тогда что-то внутри меня сорвалось с места.

Не ярость. Ярость была бы горячей, слепой.

Это было ясное, почти холодное чувство: хватит.

Я не знала заклинаний. Не знала языка старых домов. Не умела командовать силой крови, как учили бы наследниц, если бы их дар не глушили настойками с двенадцати лет.

Зато я знала стены.

Знала, что камень держит нагрузку не потому, что красив, а потому, что каждая часть принимает вес. Знала, что арка не спорит с давлением, а переводит его в опоры. Знала, что трещина не враг, если понять, куда она ведет.

Я положила ладонь на ближайшую колонну.

— Закрыть тягу, — сказала я.

Камень не понял слов.

Тогда я показала.

Не руками. Памятью. Той своей, майиной, где пыль забивает рот, где рушится перекрытие, где ты успеваешь увидеть, какая балка сдалась первой. Той элириной, где девочка слышит стену и молчит, потому что за правду ее запрут.

Две памяти сошлись.

Колонна под ладонью дрогнула.

По полу прошла глухая волна. Каменные заслонки, скрытые под плитами, начали закрываться одна за другой. Не все. Некоторые заело, некоторые были повреждены, но достаточно. Огонь дернулся, потерял дыхание, съежился на полках.

Дамиан ударил второй волной силы, теперь уже точно туда, где пламя осталось без подпитки. Орисса набросила на стол тяжелое покрывало с серебряной нитью. Ильсан перескочил через дымящую линию и сбил Мириану с ног прежде, чем она достала еще одну пластину.

Все закончилось не сразу.

Пожар всегда заканчивается дольше, чем начинается.

Мы еще несколько минут сбивали мелкие очаги, вытаскивали уцелевшие папки, отбрасывали обугленные полки. Дым щипал глаза. В горле першило. У одного стражника обожгло руку, но Миреттин флакон с мазью, который она сунула Ильсану на всякий случай, оказался к месту.

Мириану подняли с пола. На ее щеке была сажа, волосы выбились из косы, но держалась она прямо.

— Я ничего вам не скажу, — сказала она.

— Ты уже сказала достаточно, — ответил Ильсан. — Особенно когда решила поджечь родовой архив при свидетелях.

— Это не суд.

— Нет. Это подарок суду.

Бастиан смотрел на старшую дочь так, будто не узнавал ее.

Меня это почти разозлило.

Он создал ее такой. Вырастил в мире, где ценность дочери измерялась выгодой. Научил, что любовь надо заслужить полезностью. А теперь стоял с оскорбленным лицом человека, чей инструмент вдруг порезал ему руку.

— Не смотрите на нее так, — сказала я.

Бастиан медленно повернулся.

— Что?

— Вы не имеете права удивляться.

Его губы сжались.

— Она хотела убить тебя.

— А вы уже это сделали. Просто чужими руками и красивыми договорами.

Он хотел ответить, но Орисса ударила тростью по полу.

— Довольно семейных сцен. У нас есть уцелевший камень клятв.

На столе, среди сажи и мокрой ткани, лежал небольшой темно-синий камень в серебряной оправе. Раньше он был скрыт в папке с договорами, и огонь успел облизать края оправы, но сам камень не треснул.

На нем было три знака: Асталь, Морвик и Рагнарис.

Дамиан долго смотрел на последний.

— Это старый знак, — сказал он.

— До твоего деда, — подтвердила Орисса. — До официальной реформы печатей. Если он записал клятву, мы услышим не подпись, а голос.

— Как? — спросила я.

— Кровь подписанта или кровь того, чья судьба внесена в клятву.

В хранилище стало тихо.

Все посмотрели на меня.

Дамиан резко сказал:

— Нет.

Я даже не удивилась.

— Дамиан.

— Нет, Майя. Мы найдем другой способ.

— Другого может не быть.

— Это может быть ловушка.

— Все здесь ловушка. Разница только в том, что некоторые уже сработали.

Он подошел ближе. В дымном полумраке его глаза казались почти черными.

— Я не хочу, чтобы твоя кровь снова открывала чужие сделки.

— Я тоже. Но если судьба Элиры внесена в клятву, она имеет право быть услышанной.

— Элира умерла.

— Именно поэтому я должна.

Мы стояли друг напротив друга, и я видела, как тяжело ему отпустить контроль. Не меня. Ситуацию. Страх. Собственное желание закрыть меня от всего острым крылом и решить за двоих, что боль уже достаточна.

Но он не сделал этого.

— Маленький надрез, — сказал он наконец. — На пальце. И если камень потянет силу, я разбиваю его.

— Если разобьешь раньше, чем мы услышим...

— Не раньше.

Ильсан отвернулся к пленным, давая нам странную, почти деликатную приватность посреди сожженного хранилища.

Дамиан сам достал тонкий кинжал. Не боевой. Малый, с чистым лезвием. Спросил взглядом. Я кивнула.

Надрез был почти безболезненным.

Капля крови выступила на подушечке пальца. Я коснулась камня.

Сначала ничего.

Потом хранилище исчезло.

Не совсем. Я продолжала стоять на полу, чувствовала руку Дамиана у своей спины, слышала кашель одного из стражников. Но поверх настоящего мира поднялся другой звук.

Голоса.

Бастиан моложе, но уже с той же сухой жесткостью:

«Я, Бастиан Асталь, подтверждаю передачу младшей дочери Элиры как носителя скрытого дара согласно условиям первого месяца».

Нерисса Морвик, мягкая, почти ласковая:

«Дом Морвик принимает риск и право на остаточную силу при обрыве печати».

Мужской голос, незнакомый, низкий, спокойный. От него у Дамиана за моей спиной напряглось все тело.