— У тебя профессионально вырос Артём.

Кирилл очень коротко рассмеялся.

— Корецкая. Я тебя в следующую пятницу очень жду.

— Беляев. Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

Очень коротко. Очень профессионально.

И разошлись.

Я пошла к моему макану.

Кирилл пошёл к красному 911-му, который у него стоял через четыре бокса от моего.

Я села в машину.

Я закрыла дверь и позволила себе закрыть глаза.

У меня в груди продолжало работать одно ровное, очень тёплое, очень глубокое сжатие.

Я этому сжатию не сопротивлялась.

Я открыла глаза.

Я посмотрела через стекло на него, трогающегося с места.

Я в эту секунду очень спокойно (читай, по-опасному ясно) подумала об одной вещи:

Беляев. У тебя есть одна неделя до моей контр-презентации.

У меня впереди — твоя личная катастрофа.

Готовься.

Я тронулась с места.

Я выехала из подземной парковки на Пресненскую набережную.

В моей машине автоматически включился рэп. Не громко. Так, как Полина у меня в моей жизни настроила пять лет назад, на четвёрке из десяти, когда я ехала в обычном городском режиме.

Я подумала о том, как сегодня вечером я с Алиной начну работу над контр-презентацией.

Я подумала о том, что у меня впереди семь дней.

Я подумала, что у меня в эти семь дней не должно быть ни одной мысли о Кирилле Беляеве вне рабочих часов.

В семь часов вечера этой же пятницы я в своей собственной кровати обнаружила, что у меня все три профессиональные мысли работают одинаково плохо.

Поздравляю меня. У меня появилось ещё одно расстройство.

В субботу в восемь утра я вошла в свой офис в кедах.

В кедах. В обычных белых кедах, которые у меня в моей жизни есть для двух конкретных случаев — для пробежки в Хамовниках по утрам в выходные и для одного загородного дома в Подмосковье, который у меня в моей жизни тоже есть.

Сегодня — кеды плюс рабочая суббота. Это для меня было новое сочетание.

В верхней части — серое худи с маленьким логотипом моего собственного агентства, который я три года назад заказала вышить на двадцати штуках одежды для нашей команды. Это худи было ровно две зимы подряд формой выходного дня. Я в нём проводила субботы у себя дома, в нём же варила вечерний кофе, в нём же отвечала на письма клиентов, у которых были проблемы, которые они не могли отложить до понедельника.

В эту субботу у меня в офисе был один клиент, проблему которого нельзя было отложить до понедельника, и этот клиент назывался «Северный».

Очки без оправы, которые у меня дома вместо контактных линз. Низкий хвост (читай, тот же хвост, что у меня был в пятницу, только сегодня без иллюзии для мужчин в радиусе двух метров).

В целом — Ева Корецкая в её домашнем формате.

В моих внешних масштабах это была не я.

В моих внутренних масштабах это была я гораздо больше, чем я в моих Tom Ford в пятницу.

Это было одно странное профессиональное наблюдение, о котором я никогда никому не сообщу.

Алина была уже в офисе.

В переговорной горел свет. Я подошла к двери. Заглянула.

Алина в эту субботу в восемь утра сидела за длинным столом моей переговорной в джинсах, в чёрной майке, с распущенными волосами, без макияжа, и работала.

Я это её состояние засекла впервые за полгода нашей совместной работы.

Я в эту секунду честно (читай, нехотя) признала одну вещь.

Алина без её красных платьев, без её охоты, без её десяти сантиметров — Алина была красивая. Не той красотой, которая работает на охоту. Другой. Простой. У неё в этот момент в свете утра было лицо человека, у которого внутри живёт реальный профессиональный интерес.

Я этим открытием была временно недовольна.

— Алина.

— Ева Геннадьевна.

— Ты во сколько приехала.

— В половину седьмого.

— Почему.

— Я не могла спать. У меня в голове третий слайд не складывался.

Я зашла в переговорную.

На моём планшете у Алины был открыт макет нашей контр-презентации для «Северного». Я подошла. Посмотрела на третий слайд.

Слайд назывался «Молодая профессиональная аудитория, которая нас слышит». На нём была фотография, которую я сама вчера вечером отобрала, и два графика. Слайд в моих профессиональных масштабах работал. У меня к нему вопросов не было.

— Алина. У меня к этому слайду вопросов нет.

— Ева Геннадьевна. Вопрос у меня.

— Слушаю.

— Слайд работает. Но он работает в режиме «правильный ответ на правильный вопрос». По-моему, нам нужно дать неправильный ответ на правильный вопрос. У нас аудитория тендера — три мужика. Я к ним хочу зайти иначе.

Я посмотрела на Алину и честно признала вторую вещь, которой я в это утро снова была не очень довольна.

Алина в эту субботу в восемь утра в моей переговорной произнесла фразу, которую я профессионально не могла повторить лучше.

— Алина.

— Да?

— Покажи мне твою идею.

Алина подняла на меня глаза.

В её глазах в эту секунду было одно очень короткое, очень незаметное, очень профессиональное удивление. Алина ни разу не слышала от меня фразу «покажи мне твою идею» в таком тоне, в котором я её сейчас произнесла. У меня обычно с Алиной был тон работодатель — подчинённая. Сегодня у меня впервые в нашей с ней истории прозвучало что-то вроде равенства.

Алина этим тоном воспользовалась и повернула ноутбук ко мне.

Она мне следующие двадцать минут показывала альтернативную концепцию третьего слайда, в которой у нас не было фотографии и двух графиков. У нас была одна большая надпись на чёрном фоне, и одно слово.

Слово было — «Молчите».

Я в эту секунду подумала, что у моей сотрудницы Алины Лебедевой есть один маленький недостаток — она беспринципная — и один большой профессиональный талант — она в моей сфере умнее, чем девяносто процентов моих собственных конкурентов.

Я ей прямо посмотрела в глаза. Я ей сказала:

— Алина. Это то, что нужно.

— Ева Геннадьевна. Я знаю.

— У тебя в зарплате в эту неделю появилась бонусная часть.

— Спасибо, Ева Геннадьевна.

— Не за что.

Алина повернула ноутбук обратно.

Пока у меня в голове работала одна единственная некомфортная мысль: моя сотрудница Алина в эту субботу в восемь утра только что мне в моём собственном агентстве показала, что в одной конкретной задаче она лучше меня.

Это была профессиональная информация, с которой я профессионально работала. Это не было личной информацией. Я мысленно подчеркнула этот момент отдельно, потому что у меня в эту неделю начинала появляться плохая привычка путать профессиональное с личным.

В половину первого приехала Полина.

С двумя бумажными пакетами из «Бутербродной» через дорогу, в которых были три коробки гречотто, три порции салата с тунцом, и одна коробка чизкейка, поделённая на три равные части.

Для протокола: Полина чизкейк делит на три равные части, потому что у моей лучшей подруги в её жизни появился один новый принцип «не есть больше, чем тебе нужно по физиологии», и Полина в этом принципе была фанатичная. Я этот её принцип уважала и одновременно ненавидела.

Полина посмотрела на меня в худи, посмотрела на Алину в чёрной майке, и сказала:

— Я не помешаю?

— Полина. Ты привезла гречотто. Ты у меня по статусу не помешаешь, даже если ты сейчас будешь распивать виски и петь песни.

— Ева. Я виски не пью с двадцати трёх лет. У меня от него лицо опухает.

— Я знаю. Я тебе на этот случай напоминаю, что ты бы могла. Это твоя свобода. Я её уважаю.

Полина рассмеялась.

Алина посмотрела на Полину. Они пересекались пять или шесть раз.

Алина с Полиной была всегда очень корректна. Полина с Алиной была всегда очень нейтральна.