Кирилл сделал ещё один шаг, который у меня в наблюдательности зарегистрировался.

— Я этой компании не знаю. Ты её проверила?

— Проверила. У меня одно решение — я с их директором встречусь, послушаю предложение, и потом возьму два месяца на размышление.

— Почему два месяца?

— Потому что «пустовато».

Кирилл смотрел на меня.

Барон смотрел на нас обоих.

— Корецкая. Я тебе скажу одну вещь, и ты не вздумай надо мной посмеиваться.

— Слушаю.

— Доверяй себе. «Пустовато» — это не сомнение. «Пустовато» — это профессиональный сигнал об одной конкретной опасности.

— Какой опасности?

— На конкретику в эту минуту я не готов. Я с тобой об этой компании отдельно поговорю, когда у меня самого появится конкретика.

Я ему молча кивнула.

— Поняла.

— Спасибо за доверие.

— Не за что. У меня появилась одна привычка — я почему-то слушаю одного обаятельного финансового директора.

— Удивляешь, Корецкая. Мне еще не доводилось встречать женщину, которая слушает не только себя.

— Ты в эту секунду делаешь мне комплимент?

— Делаю.

— Я его принимаю.

— Корецкая, ты принимаешь мои комплименты с такой скоростью, что у меня самого начинают появляться подозрения, что моя стратегия работает.

— У тебя есть стратегия?

— Всегда.

Мы дошли до моего подъезда на Льва Толстого.

На улице к этому моменту стало темнее. Фонари у моего двора наконец загорелись — мэрия Хамовников экономила на электричестве, но хоть не до абсурда.

Кирилл и Барон остановились в двух метрах от подъезда.

Барон посмотрел на меня одним характерным взглядом, в котором читалось: «Корецкая, ты не уходи».

— Барон.

Барон поднял голову.

— Я на днях приду к твоему хозяину в гости. Я тебе сообщаю заранее.

Барон один раз стукнул хвостом по асфальту. Это на лабрадоровом означало: «Корецкая, принимаю».

— Беляев.

— Корецкая.

— Спасибо за случайное пересечение.

— Не за что.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Кирилл и Барон пошли в обратную сторону по набережной.

Барон один раз обернулся.

Кирилл — нет.

У Кирилла Беляева работала одна характерная мужская закономерность. Он не оборачивался не потому, что я была безразлична. Он не оборачивался потому, что у него в голове была одна простая мысль — «если я сейчас обернусь, я не выдержу и вернусь».

Я была этим фактом очень довольна.

В своей квартире я разулась, сняла ветровку, лосины, спортивное бельё.

Я зашла в душ.

Я долго стояла под горячей водой.

У меня в груди где-то очень глубоко работало одно характерное ощущение, которое я обычно не игнорирую.

Тревога.

Не от Кирилла. От Меридиана.

У Беляева в голове на эту компанию работала одна конкретная мысль, которой он со мной не поделился. У Алины на эту компанию работала одна категория — «пустовато». У меня самой в груди работало одно ощущение, которое в моей профессии формулировалось одной короткой фразой.

Корецкая. Будь осторожна.

Я этот сигнал услышала второй раз за неделю.

Я ему профессионально ответила.

Услышала.

Я выключила свет.

Я уснула с двумя мыслями. Первая:

У меня будет встреча с Юрием Андреевичем Котовым. И я рассчитываю на свою интуицию.

И вдогонку:

Черт возьми, как же приятно и тепло было просто гулять с Кириллом и Бароном. Надеюсь, на днях мы снова случайно встретимся.

В субботу в семь тридцать утра я у себя в квартире стояла перед открытым чемоданом и решала одну дилемму.

На двадцать четыре часа в Питер к маме мне нужны были: один комплект пижамы, одно платье на воскресный обед, и одна туалетная сумочка.

Я положила в чемодан два комплекта пижамы, три платья, две туалетных сумочки и одну пару запасных туфель.

Я поняла, что у меня проблема.

Я не знала, какую из себя я в субботу везу в Питер.

В чемодане были: Ева профессиональная (в одной туалетной сумочке), Ева расслабленная (в одной пижаме), Ева дочь (во втором платье), и Ева женщина, у которой появился мужик (в третьем платье, в дополнительных туфлях и во второй пижаме шёлковой).

Я закрыла чемодан.

Я везла всех четырёх.

Пусть мама разбирается.

На Ленинградском вокзале в восемь двадцать у моего вагона стоял Кирилл.

В чёрном пальто. С маленьким бумажным пакетом из моей любимой кофейни на Пречистенке.

Браво, Кирилл, внушительная разведывательная операция. Про поезд и кофейню знала только Полина. А через двойной канал «жена и её муж» теперь знал и Кирилл.

— Беляев.

— Корецкая.

— Ты в субботу в восемь двадцать утра стоишь на Ленинградском вокзале у моего вагона.

— Стою.

— Но я тебе не говорила и тем более не просила.

— С нашими друзьями вся информация по тебе и мне теперь циркулирует со скоростью газеты «Ведомости» — то есть к восьми утра она уже у всех на руках.

— И я этим возмущена.

— Я знаю. Возьми кофе.

Я взяла.

Кофе был с молоком, без сахара, две лишние ложки корицы — точно так, как я его пью три раза в неделю. Кирилл провёл ещё одну блестящую разведку.

— Как ты узнал про корицу?

— Я предположил. Корица была моей первой ставкой. Второй была ваниль.

— Ваниль — это для девочек. А вот насчет твоей стратегии: в субботу утром она тоже работает? Или у нее выходной?

— Ты и сама знаешь.

Проводница объявила посадку и я повернулась к вагону.

Кирилл наклонился и поцеловал меня в висок.

Не в губы. Не в щёку. В висок.

Это было нежно.

Это было собственнически.

— Корецкая.

— Беляев.

— До завтра.

— До завтра.

Я зашла в вагон и задумалась, насколько я в эту минуту принадлежу самой себе.

По моим собственным оценкам — процентов на сорок.

Остальные шестьдесят находились в чёрном пальто и стояли у двери вагона.

Я этим фактом была удивлена меньше, чем я хотела бы удивляться.

Сапсан тронулся в восемь тридцать ровно.

Я сидела у окна. По соседству — пустое кресло, на котором лежали моё пальто и моя сумка. Передо мной — мой откидной столик с моим кофе. В моих наушниках — мой обычный утренний плейлист «бизнес-классу полагается интеллектуальный фон».

Я выглядела как обычная деловая женщина, направляющаяся в Питер по работе.

Внешний вид и реальное состояние расходились примерно процентов на двести.

Утром я деловая женщина.

Вечером — девочка, которой пишет один мужик из Хамовников.

Сейчас в Сапсане работали обе личности одновременно.

На седьмой минуте мне пришло сообщение.

Беляев: Доехала?

Я: Беляев, мы тронулись семь минут назад. Я в Москве.

Ну не дурак ли? Улыбка сама расплылась на моем лице.

Беляев: Корецкая, отчёт принят. Что у тебя на восемь вечера?

Я: Ужин с мамой.

Беляев: Передай ей от меня привет.

Я моргнула.

Я: Беляев, ты отправляешь привет женщине, которую не знаешь.

Беляев: Не знаю. Но знаю её дочь.

Я: Беляев. Ты только что упомянул мою маму как будущую категорию знакомства.

Беляев: Не отрицаю.

Я: В моей карте такого пункта пока нет.

Беляев: В моей уже есть. Надо сверить масштаб.

Я задышала чаще.

Я: Беляев. Я задышала чаще. Сообщаю как факт.

Беляев: Корецкая. Записал. Я ещё напишу.

Я положила телефон экраном вниз.

У меня в моей географической карте в эту минуту появилось одно белое пятно, в которое через несколько месяцев должна была вписаться одна Елена Сергеевна Беляева.