— Я ей скажу. Не сегодня. Завтра — после нашего с ней разговора.

— Принято.

Анжелика смотрела на меня.

Дольше, чем нужно.

— Кирилл Викторович.

— Анжелика Петровна.

— Я вам одну вещь скажу. Не как мама. Как психолог.

— Слушаю.

— Моя дочь сложно противостоит чувствам. У неё всю жизнь броня. Когда броня в её жизни первый раз ломается — у неё работает не страх потерять. У неё работает страх ранить того, кто её ломал.

— …

— Она вас сейчас ранить боится больше, чем себя потерять. Я вам это сообщаю на всякий случай. Имейте в виду.

Я в эту секунду в груди что-то сдвинул. Не показал.

— Анжелика Петровна. Спасибо.

— Не за что. Уезжайте.

— Уезжаю.

Анжелика кивнула.

Развернулась.

Пошла обратно к парадному.

У синей двери остановилась. Обернулась.

— Кирилл Викторович.

— Да.

— Спасибо, что приехали. И будьте аккуратны за рулём.

Я кивнул.

Она зашла.

Через тридцать секунд в её гостиной зажёгся свет. Анжелика подошла к окну. Посмотрела на меня. Задвинула штору.

Это был знак.

Уезжайте.

Я завёл машину.

Развернулся во дворе.

Выехал на семнадцатую линию.

Поехал обратно в Москву.

В три часа двадцать минут ночи я был под Тверью.

В машине играла одна песня по кругу. Не помню, как включилась. Я её не выключал.

За окном проплывала Тверская область — поля, лес, редкие огни в деревнях вдоль трассы.

Корецкая. Я к тебе доехал. Ты об этом не знаешь.

Я уехал по просьбе твоей мамы. Это не нарушение моего собственного правила. Это его расширение.

Твоя мама мне сказала — ты сейчас боишься не потерять. Ты боишься ранить. Меня. Я понял, что я тоже до этой ночи в одной точке боялся тебя ранить. В среду я к тебе не зашёл — по этой причине. Не из равнодушия. Из страха задеть.

Мы оба всю эту неделю боимся ранить друг друга.

Это значит, мы оба кого-то очень любим.

Корецкая. Я еду в Москву. Я тебя жду в Москве. Не торопись. Я там буду столько, сколько нужно.

В семь сорок утра в воскресенье я въехал в Москву.

Шесть часов двадцать минут на обратной дороге — медленнее, чем туда. Я был не в форме для двухсот сорока. Я держал сто восемьдесят, и мне этого хватало.

В восемь ноль семь я был у тёти Светы.

Барон открыл дверь раньше тёти Светы — то есть он у двери сидел в коридоре в течение, я подозреваю, всей ночи.

Барон посмотрел на меня, мол «Беляев. Ты не привёз. Я расстроен».

— Барон. Я знаю. Я тоже.

Тётя Света ничего не комментировала. У моей соседки тёти Светы по её собственным меркам мужского поведения было правило — не задавать вопросов.

— Кирилл Викторович, спасибо за конфеты.

— Тёть Свет, спасибо за Барона. Я вечером загляну.

Я с Бароном вернулся к себе.

Барон у моих ног лёг в той самой позе, в которой лабрадор лежит, когда у его хозяина в голове плохо.

Я сел на диван.

Я в восемь двадцать утра в воскресенье, после семисот километров в одну сторону и семисот обратно, после ночного разговора с мамой моей женщины, после двенадцати часов за рулём, после двух полных баков топлива и одной плохой чашки кофе на заправке под Тверью — был дома.

Корецкой здесь не было.

Корецкая была в Питере у мамы. Где у неё через два часа начнётся разговор, который ждал девятнадцать лет.

Я к этому разговору не имел доступа, но обеспечил условия.

Это была вся моя работа на эту субботу.

Я ею был доволен.

Я лёг на диван.

Барон у моих ног.

Я закрыл глаза.

Перед закрытыми глазами стояло одно лицо.

Не Корецкой.

Её мамы. Анжелики Петровны. С седыми волосами на ветру в час ночи на семнадцатой линии Васильевского.

Она — высший пилотаж.

Я уснул.

Барон у моих ног уснул тоже.

Я проснулась в восемь сорок утра.

В маминой пижаме. В маминой комнате. На Васильевском острове в Питере.

За окном — серое декабрьское утро. Снег за ночь укрыл двор-колодец тонким слоем.

Я полежала минуту. Прислушалась к себе.

Внутри было тихо.

Не пусто. Не напряжённо. Не страшно.

Просто тихо.

За двадцать семь лет такой тишины внутри у меня не случалось ни разу.

Я встала.

Пошла на кухню.

Мама была на кухне.

В её обычном утреннем халате. С её обычной утренней книгой. С её обычным жасминовым чаем.

Кот Тимофей у её ног.

Я села напротив.

— Мама, я готова к разговору.

Мама посмотрела на меня.

Она в моих глазах что-то увидела.

Не показала.

Налила мне чай.

— Евочка. Я тебе одну вещь сейчас скажу. Короткую. Не из жалости к тебе. Из уважения.

— Я слушаю.

— Твой папа ушёл от меня. Не от тебя.

Я в эту секунду перестала дышать.

Не показала.

Мама не показала, что заметила.

— Тебе было восемь. Я тогда тебе ничего не объяснила, потому что у меня самой не было сил. У меня тогда не получилось. Сейчас я с тобой это исправляю.

— Мам, почему он от тебя ушёл.

— У нас с твоим папой за пятнадцать лет накопилось много. Это была наша история. Тебя в ней не было.

— Я двадцать семь лет думала, что от меня.

— Я знаю. Я себе этого не простила.

Я посмотрела на маму.

Я в её глазах в эту минуту впервые увидела одну простую вещь.

Она тоже все эти годы держала это в груди. Не я одна.

— Где он сейчас?

Мама на одну секунду закрыла глаза.

Открыла.

— Евочка. Твой папа умер десять лет назад.

Я поставила чашку обратно на стол.

Чашка стукнула. Громче, чем я хотела.

— Я тебе не сказала. Я подумала, что тебе семнадцать, и что это тебя сломает. Я в этом ошиблась.

— От чего?

— Сердце.

— Он меня любил?

Мама подняла на меня глаза.

Прямо.

— Евочка. Ты у него была светом. До самого конца.

Я заплакала.

По-настоящему.

Не одной слезой. Не в подушку. Не стесняясь.

Громко. Долго. С плечами. С маминой рукой на моей спине.

Я не плакала так десять лет. Ровно столько, сколько его не было.

Тимофей у моих ног посмотрел на меня снизу вверх и запрыгнул ко мне на колени.

Тимофей за шестнадцать лет к моим коленям не подходил.

В эту минуту — пришёл.

Я плакала.

Мама не утешала.

Мама ждала.

В половине одиннадцатого я наконец вытерла лицо.

Мама налила мне второй чай.

Я держала чашку. Тимофей у меня на коленях.

— Спасибо.

— Не за что. Это была моя работа. Ещё тогда.

— У меня впереди ещё одна задача.

— Я знаю.

— Она в Москве.

— Не в Москве. Она ближе.

Я подняла на маму глаза.

— Мама.

— Кирилл приезжал в эту ночь.

Я в эту секунду поставила чашку. Очень осторожно.

— Куда?

— Сюда. На семнадцатую линию. К нашему окну.

— Когда?

— В девять вечера. Уехал в час двадцать ночи.

— На чём.

— На машине. Семь часов в одну сторону. Из Москвы.

Я молчала.

— Ты к нему вышла?

— Вышла. В час ноль семь.

— Что ты ему сказала?

— Уехать.

— Почему?

— Потому что у нас с тобой сегодня утром был один разговор, которого я много лет ждала. Если бы ты проснулась и узнала, что он здесь — у тебя на этот разговор не было бы ресурса.

— Он уехал?

— Уехал. Без возражений.

Я смотрела на маму.

Долго.

— Мама. Что ты о нём думаешь?

Анжелика посмотрела на меня.

Она как будто что-то взвешивала.

— Евочка. Я тебе одну вещь скажу. Не как мама. Как женщина, которая за пятьдесят шесть лет видела разных мужчин. Кирилл Викторович в моей шкале мужчин — высший балл. Семь часов на машине. Стоял у моего окна полтора часа. Не звонил. Не писал. Не лез. Я к нему вышла — он не возражал. Это редкое сочетание. Мужчина, который умеет приехать и уехать. У меня за всю жизнь таких — три случая. Включая твоего папу до его ухода.