— Хорошо. Удачи.

Артём положил трубку.

В течение пяти минут собрался.

Джинсы — те же тёмные, в которых я её в воскресенье забирал к себе. Чёрная рубашка. Чёрное пальто. Ключи.

Барон у моих ног смотрел на меня с готовностью.

— Барон. Я к ней. Один.

Барон в эту секунду опустил уши.

Это в его шкале означало — «Беляев. Я тебе не доверяю. Я считаю, что в эту минуту нужен и я. Я готов ехать».

— Барон. Ты остаёшься с тётей Светой. Семь часов на машине в одну сторону. У тебя на дорогу нет терпения.

Барон был не согласен. Но молча.

Я позвонил соседке — тёте Свете с третьего этажа, которая у меня брала Барона в командировки. Тётя Света согласилась через две минуты.

В двенадцать тридцать пять я отвёл Барона к тёте Свете.

Барон у её двери посмотрел на меня одним характерным взглядом. У моего лабрадора этот взгляд означал — «Беляев. Привези её. Я тебя жду».

— Барон. Привезу.

Я не был уверен, что это правда.

Но ему я этой неуверенности не показал.

В двенадцать сорок три я выехал из Хамовников.

911-й. Шестьсот семьдесят сил под капотом.

До Питера семьсот километров.

По М-11 — шесть часов на нормальной скорости. На моей — пять, может, с половиной.

Артёма я не послушал.

Я держал двести сорок. Это не «превышение двухсот». Это другая шкала.

На трассе была не паника, не злость, не обида. Одна задача.

Доехать.

Дальше — посмотрим.

На сто восьмидесятом километре я подумал о Татьяне.

Я двенадцать лет к ней не возвращался в голове. К Корецкой — за последние полгода — возвращался каждый день.

Сегодня — впервые за двенадцать лет — Татьяна всплыла.

В две тысячи тринадцатом я был в Москве. Татьяна была в Ярославле — у мамы. Я тогда узнал, что она уехала, через её подругу. Я тогда был на работе у Артёма с Игорем — мы запускали первый офис.

Я тогда подумал — это её решение.

Я тогда не поехал.

Я тогда остался в Москве и через две недели прислал ей короткое сообщение, что у меня в жизни сейчас работа, и что я к этому не готов.

Татьяна не ответила.

Я к ней не поехал ни на следующий день, ни через неделю, ни через год.

Я её отпустил. По собственной слабости.

В две тысячи двадцать пятом я еду по М-11 на двухстах сорока. Не отпускаю.

Это разные шкалы.

Я не молодой балбес, у которого приоритет — карьера. Я взрослый мужик с холдингом, и у меня в эту субботу один приоритет.

Корецкая.

Всё.

На двести десятом километре, под Тверью, я остановился на заправке.

Залил полный бак. Купил кофе.

Сел обратно за руль. Сделал глоток.

Кофе был плохой.

На заправке М-11 под Тверью в субботу в три часа дня хороший кофе — это в принципе невозможно. Я это знал. Но кофе всё равно купил.

Корецкая уехала к маме в Питер, чтобы сама с собой разобраться. Это её работа. Я туда еду не для того, чтобы заставить её разобраться. Я еду, чтобы быть рядом. Если она меня позовёт — я там. Если она меня не позовёт — я просто буду в Питере. Не у её двери. На расстоянии.

Допил кофе.

Поехал дальше.

В Питер я въехал в шесть пятнадцать вечера.

Это рекорд для меня по этой трассе.

Рекорда никто не отметил.

К её дому подъезжать пока не стал — покружил, посидел, дождался позднего вечера.

Я ехал по Невскому. Потом по дамбе на Васильевский. Адрес Анжелики Петровны у меня был — Полина переслала перед моим выездом, через Артёма. Анжелика об этом не знала. Анжелика вообще не знала, что я еду.

В девять ноль три я подъехал к её дому на семнадцатой линии.

Старый питерский дом. Серый. Три этажа. Двор-колодец. У парадного — синяя дверь с домофоном.

Я не подошёл к домофону.

Я остановил свой порш во дворе. В двадцати метрах от парадного. У стены.

Заглушил.

Посмотрел на окна второго этажа.

Третье окно слева горело. Тёплый жёлтый свет.

Это была её комната. Корецкая сейчас за этим окном.

В двадцати метрах от меня.

Я её не побеспокою.

Я в машине просто посижу.

В девять тридцать в окне свет погас.

Я подумал — Корецкая легла спать.

В девять сорок пять свет снова загорелся.

В десять тринадцать опять погас.

В десять двадцать две в окне напротив (по моим расчётам — это была мамина спальня) включился свет.

Я в машине, в темноте, в чёрной рубашке, в чёрном пальто, в 911-м на семнадцатой линии Васильевского, считал — где у её мамы сейчас работает свет, и пытался понять, что у них там происходит.

Это было самой странной ночью года.

Я ничего не делал.

Просто сидел.

В одиннадцать ноль семь у Анжелики в гостиной включился свет.

В одиннадцать сорок девять — погас.

В двенадцать двадцать одну в гостевой у Корецкой свет загорелся снова.

Я подумал — не спится. Это в её характере.

В двенадцать сорок шесть свет погас окончательно.

Тишина.

Тёмные окна. Тёмный двор. Тёмное небо над Питером в декабре в час ночи.

Я сидел в машине.

Я не спал.

В час ноль семь у парадного открылась синяя дверь.

Я сидел в темноте — фары не горели, ничего меня не выдавало. Кроме машины.

Из двери вышла женщина.

Невысокая. В чёрном пальто поверх халата (это было видно — халат внизу выглядывал). На голове — ничего, седые волосы собраны в низкий пучок. На ногах — сапоги, надетые на босу ногу.

Это была Анжелика.

Я её узнал моментально, хотя видел её только на одной фотографии, которую мне Корецкая показывала пару месяцев назад.

У Корецкой мамины глаза.

Анжелика подошла к моей машине.

Подошла без сомнений. Сразу к двери водителя.

Я опустил окно.

— Кирилл Викторович.

— Анжелика Петровна.

— Я вас увидела в окно в одиннадцать сорок. Я молчала час двадцать. Я вышла.

— Слушаю.

Анжелика стояла у моей двери. Прямо. Не нагибаясь. Седые волосы — на ветру.

У неё было одно конкретное лицо. Не материнское. Не светское. Профессиональное.

Психолога.

— Кирилл Викторович. У вас сейчас на лице одно выражение, которое в моей профессии за тридцать лет встречалось мне примерно семь раз. Это выражение мужчины, который только что принял самое серьёзное решение его лет, и это решение — моя дочь.

— Анжелика Петровна. Вы правильно прочитали.

— Я знаю. У меня по чтению лиц диплом и тридцать лет практики.

Молчание. Долгое.

— Кирилл Викторович. Я к вам вышла не для того, чтобы вас благодарить.

— Я понял.

— Я к вам вышла для того, чтобы попросить вас уехать.

Я смотрел на неё.

Не моргал.

— Анжелика Петровна. Объясните. Пожалуйста.

— Моей дочери завтра утром предстоит один разговор. Этот разговор в моей материнской голове лежит около двадцати лет. Я его откладывала. Сегодня вечером моя дочь приехала ко мне с лицом, по которому я поняла — время.

— О чём разговор.

— О её отце.

Я закрыл глаза на одну секунду.

Открыл.

— Анжелика Петровна. Я не буду спрашивать. Не моё.

— Спасибо, что не спрашиваете.

— Я о её отце знаю одно — он ушёл, когда ей было восемь. Ева мне об этом сказала неделю назад. Больше нет данных.

— Кирилл Викторович. У моей дочери про её отца работает одна неверная установка. Я завтра утром её сниму. Это будет тяжёлый разговор. Если завтра моя дочь утром проснётся и узнает, что вы здесь — у неё на этот разговор не будет ресурса. Она его отложит. Я этого допустить не могу. Я много лет ждала.

Я молчал.

Понимал.

— Анжелика Петровна. Я уезжаю.

— Я вам признательна.

— Сказать дочери, что я был — это ваше решение. Не моё.