В среду в десять утра у меня в кабинете царствовала тишина.

Декорации, если что. Меня зовут Ева Корецкая, двадцать семь лет, через четыре месяца двадцать восемь, и нет, мы этот факт не обсуждаем. У меня собственное PR-агентство в центре Москвы. Двенадцать сотрудников, угловой офис на четвёртом этаже одного из купеческих домов на Никитской. Окно на церковь. Потолки четыре метра. Лепнина девятнадцатого века, которую я сама раскопала под советским потолком два года назад и за которую теперь делаю Алине ежеквартальный выговор, чтобы пыль не оседала.

Десять утра среды — это мой час тишины. Я в эту минуту обычно сижу за столом, пью второй кофе и просматриваю отчёт, который Алина оставляет с вечера, и в котором я, как правило, нахожу две ошибки, одну стилистическую и одну фактическую. Это нормальный показатель. Алина у меня учится.

В эту среду в десять утра у меня зазвонил рабочий телефон.

Не мой личный. Личный сейчас в сумке в режиме «не беспокоить», я в этом режиме держу его примерно сутки в неделю, чтобы у моей мамы в Питере и у моей лучшей подруги в Москве сохранялось ощущение, что я нормальный человек и иногда отдыхаю. Я это ощущение в них поддерживаю. На самом деле «не беспокоить» означает, что я в эти сутки работаю.

Рабочий — городской, через секретариат. Если он звонит в среду в десять, значит, что-то срочное. Не мирового масштаба. Моего внутреннего.

Я подняла трубку.

— Корецкая.

— Ева Геннадьевна?

— Слушаю.

— Юлия Калинина, секретариат холдинга «Северный». Не отвлекаю?

Я не уронила чашку с кофе.

За двадцать семь лет жизни я выработала один полезный навык — мышцу под названием «не ронять важные предметы в неудобных ситуациях». В эту секунду эта мышца была единственной живой клеткой в моём теле.

Я очень спокойно сделала глоток.

— Юлия, добрый день. Чем могу быть полезна?

— Ева Геннадьевна. Совет учредителей в эту пятницу планирует запустить большую PR-кампанию по нашему новому продукту в финтех-сегменте. Бюджет серьёзный. Список потенциальных подрядчиков короткий. Ваше агентство в этом списке. Ваше агентство — приоритетный кандидат. Учредители хотели бы видеть вас лично в эту пятницу в одиннадцать ноль ноль в нашем офисе в Сити. Презентация концепции с нашей стороны, обсуждение условий с обеих сторон. Если вы согласны участвовать в тендере, я вам сейчас передам входной пакет в почту.

Молчание.

В этом молчании, для протокола, у меня в голове успело произойти примерно следующее.

Шесть месяцев назад.

Май. Поздняя весна. Тёплая суббота. Загородный дом Светловых, родителей Полины.

Я сижу за их семейным столом, в брючном костюме, в красной помаде, и не смотрю на одного конкретного мужчину. Этот мужчина — Кирилл Беляев. Я с ним сорок минут за этим столом сижу и за эти сорок минут посмотрела на него ровно ноль раз. Не потому, что не вижу. Вижу всеми клетками кожи. Не смотрю — потому что у нас с ним идёт личная, очень тонкая, очень профессионально отрепетированная война, в которой главное правило: не сдавайся первой.

В какой-то момент Кирилл налил мне вино.

Я, не глядя, взяла свой собственный бокал.

Кирилл — впервые за наш короткий совместный анамнез — заговорил со мной не на публику. Он очень тихо, очень низко, чтобы за столом никто не услышал кроме меня, сказал одну фразу:

— Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.

Скорее, не про ноябрь, а про ту самую фотографию из его телефона, на которой я якобы лежу в его кровати, в одной футболке, с открытым ртом, спящая.

Я в эту секунду — за столом моих почти-родственников, у мамы Полины Светловой по правую руку, у Артёма Северова через стол, у Полины моей лучшей подруги в полутора метрах — захотела провалиться сквозь паркет.

Не из стыда.

Из ярости.

Из того особого её вида, который возникает у женщины, когда мужчина в публичном месте, в момент, в котором она этого никак не ожидала, поднимает к ней личную тему, на которую у неё нет права не ответить.

Я очень спокойно (читай, по-опасному зловеще) пообещала: «У тебя на удаление этой фотографии — одна неделя. После — я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций».

Это была моя угроза. Официальная.

Кирилл засмеялся. В нашей с ним системе общения он не сдавался никогда. Он мне на это сказал: «Ева. Я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».

Я в эту секунду за столом Светловых поняла одну вещь.

Это была не угроза. Это было объявление войны.

Была ещё одна фраза. Уже на выходе. Я её сказала Кириллу на ухо. Здесь повторять не буду. Я тогда сама не поняла, зачем её сказала.

Прошло шесть месяцев.

За эти шесть месяцев я с Кириллом не разговаривала, не виделась, не пересекалась в общих компаниях. Мы оба этого избегали с тем особым профессионализмом, на который способны только двое взрослых людей, у которых есть, что друг от друга прятать.

За эти шесть месяцев Кирилл фотографию не удалил.

Я знаю. Я просила одного знакомого аналитика (Ваня, не задавай вопросов) проверить кое-что в его публичных каналах. Кирилл, для протокола, в эти шесть месяцев свой телефон не менял. Тот же номер, тот же провайдер, тот же резервный архив на тех же серверах, у которого я через одного не очень законного посредника могла бы, теоретически, узнать, есть ли там одна конкретная фотография.

Я этого посредника не нанимала.

Я не из тех, кто решает дела через серый интернет. У меня взрослое агентство, легальные методы, репутация острая, как лезвие.

Я предпочитаю войну в открытую.

Просто Кирилл за эти шесть месяцев не дал мне повода её начать.

До этого утра.

Юлия в трубке профессионально ждала моего ответа.

Я профессионально откашлялась.

— Юлия. Я с удовольствием подъеду в пятницу в одиннадцать. Передавайте пакет на почту. В течение часа дам ответ по составу нашей команды.

— Ева Геннадьевна, спасибо. Записываю. Учредители будут лично, Артём Алексеевич Северов и Кирилл Викторович Беляев. Игорь Сергеевич Корсаков предупредил, что у него командировка, он подключится по видеосвязи.

Я задержала дыхание ровно на одну секунду.

Юлия как профессионал паузу заметила, и виду не подала.

— Понятно. Спасибо. До пятницы.

— До пятницы, Ева Геннадьевна. И добро пожаловать в холдинг «Северный».

Я положила трубку.

Я смотрела на свою чашку кофе.

В моей голове очень спокойно сформировалась одна простая мысль.

Это был не звонок.

Это был вызов.

Это мой Кирилл Беляев, через своей секретариат, через формальный протокол, через приоритетный тендер, через бюджет, отказаться от которого моё агентство профессионально не может, через тот самый Сити, в котором у его холдинга три этажа, в эту среду в десять утра официально написал мне на лбу:

«Ева. Шесть месяцев тишины кончились. Я тебя жду в пятницу в одиннадцать в моём офисе. С твоей войной, с твоими ресурсами, с твоей профессиональной репутацией. У меня все три тоже наготове. Давай посмотрим, кто кого».

Я очень спокойно встала из-за стола.

Подошла к маленькому бару у окна, который у меня стоит для встреч с клиентами, в основном.

Налила себе мартини.

В десять утра среды.

У меня в жизни не было привычки пить мартини в десять утра. Я только что эту привычку нарушила. Поздравляю меня, у меня появилось новое расстройство.

Я сделала глоток.

Подошла к окну. Смотрела на церковь на Никитской.

В голове открывалась одна старая папка, которую я полгода держала под замком. Папка называлась «Кирилл Беляев».

В ней было три файла.