В его глазах было одно очень короткое сообщение, которое было одновременно очень дерзким и очень тёплым.

Корецкая. До вечера.

Он мне его не сказал.

Он протянул мне руку.

— Ева Геннадьевна. Спасибо за вчерашний тендер. Я продолжаю быть уверенным, что наша с вашим агентством совместная работа будет продуктивной.

— Кирилл Викторович. Спасибо за приём. Я к нашему сотрудничеству буду готова в любое удобное для холдинга время.

Мы пожали руки.

Две секунды. Профессиональная норма.

Я с трудом сдерживала улыбку.

Кирилл тоже.

Мы оба играли в нашу новую игру.

Мы оба профессионально друг другу показывали, что у нас с ним в это утро у двери его квартиры — ничего нет.

Барон лежал у наших ног и смотрел, оценивал.

Барон, я подозреваю, был единственный, кто в эту секунду в этой прихожей знал, что у нас всё.

Я вышла.

Я доехала до своей квартиры на Хамовниках за восемь минут.

Я переоделась.

Беляев. Игра началась. Кто первый признает, что у нас не «спим, но не пара» — тот в эту игру проиграл. У меня для этой игры есть одно простое предсказание. Я в этой игре буду проигрывать тебе медленно и долго. И я этому факту в это утро удивляюсь меньше, чем я хотела бы ему удивляться.

В среду в одиннадцать тридцать у меня в кабинете на Никитской зазвонил селектор.

— Ева Геннадьевна. К вам Полина Викторовна. Без записи.

Я улыбнулась.

У моей лучшей подруги слова «без записи» означали ровно одну вещь — у Полины Светловой за выходные накопилось столько новостей, что она не выдержала до субботы, и в эту среду в одиннадцать тридцать стояла у двери моего офиса с тем особым выражением лица, с которым она в течение пятнадцати лет приносила мне важные сообщения.

Светлана, моя секретарша, ждала моего разрешения.

— Света, проводи. И принеси нам два кофе. Чёрные, без сахара. Ей — с молоком.

— Поняла, Ева Геннадьевна.

Я закрыла рабочую почту и отодвинула в сторону папку с финансовой отчётностью. Я провела маленькую профессиональную оценку моего собственного состояния.

Мне предстоял разговор с моей лучшей подругой, которой я с понедельничного утра не отвечала ничего конкретного, потому что не могла подобрать слова.

Я подозревала, что Полина мне его сейчас сообщит.

Полина вошла.

В её обычной форме — джинсы с высокой посадкой, белая рубашка с распахнутым воротом, тёмный пиджак внакидку. Минимальный макияж. Очки её обычные, в тонкой металлической оправе.

Но была одна новая деталь. На безымянном пальце правой руки...

— Привет, присаживайся.

Полина села.

Света принесла два кофе, поставила на стол и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Полина взяла свой кофе. Сделала один глоток. Поставила обратно.

— Ева. Я тебе одну вещь скажу, и ты не вздумай делать большое лицо.

— Светлова, слушаю.

— Мы с Артёмом в эту субботу расписались.

Я отложила ручку.

Очень аккуратно.

Не из шока. Из уважения к моменту.

— Светлова.

— Корецкая.

— Повтори.

— Ева, я не буду повторять. Ты всё слышала. Я всё сказала. Мы с Артёмом в эту субботу расписались.

— Полина, без свадьбы?

— Без свадьбы. Тихо. Без гостей, без платья, без ведущего, без банкета, без фотографа. Подъехали в ЗАГС в Хамовниках в одиннадцать утра, отдали документы, расписались, вышли, поехали домой. У нас в эту субботу в спальне Барсик первый узнал — у меня после росписи кольцо упало с тумбочки на пол, и он на него полез как на новую игрушку.

— Полина.

— Что.

— Барсик был свидетелем.

Я смотрела на лучшую подругу и понимала:

Полина Светлова в эту среду в моём кабинете на Никитской в одиннадцать тридцать перестала быть Полиной Светловой. Она уже три дня была официально женой — Полиной Северовой.

Это было крупное смещение.

И я впервые за последние полгода обняла её первой.

Не вежливо, не на публику, не в формате «приветственное объятие у входа». По-настоящему — обеими руками, крепко, с упором подбородка ей в плечо. И не отпускала примерно тридцать секунд.

Полина в моих руках тихо рассмеялась.

— Корецкая.

— Светлова. Северова. Тьфу. Я не знаю, как тебя звать.

Я её отпустила.

Мы обе вернулись на свои места. Я в своё рабочее кресло. Полина — на стул для посетителей напротив.

И тут я заметила, что в моих глазах застыли слёзы, которым я обычно не позволяю работать на территории своего собственного офиса.

Я их незаметно вытерла указательным пальцем.

Полина это заметила и тоже вытерла свои.

Мы обе сделали вид, что у нас ничего особенного не произошло.

Это был наш собственный способ работать с эмоциями.

— Полина, а мама Артёма?

— Цитирую: «Артём. У меня в жизни главное знать, что у тебя есть правильная жена. Это самое важное знание. Всё остальное — детали. Иди ужинать. Я тебе котлет нажарю.»

Я беззвучно засмеялась.

— Полина. У мамы Артёма котлеты в этой ситуации работают как высшая форма эмоциональной поддержки.

— Ты сейчас понимаешь нашу с Артёмом семью лучше, чем я сама.

— Полин, я не понимаю её больше тебя. Я её понимаю не меньше. Это разные шкалы.

— Ева, ты Корецкая.

— Я это знала.

Полина допила свой кофе, поставила пустую чашку на блюдце, и посмотрела на меня тем особым взглядом — «а теперь, Корецкая, твоя очередь».

— Полина. Я в Подмосковье переспала с Кириллом Беляевым.

— Я знаю.

— Я решила, что для нас это была одна ночь.

— Я знаю.

— В понедельник у него на квартире был второй раз.

— Корецкая, я знаю.

— У тебя что, есть прямая линия с Артёмом, через которую ты в эту минуту узнаёшь всё, что у меня происходит с Беляевым?

— Ева, Артём за эти дни про Кирилла Беляева сказал ровно ноль слов. Это значит, что у Кирилла случилась катастрофа. Хорошая катастрофа. У моего Артёма с Кириллом за пятнадцать лет их дружбы есть одно простое правило — они друг другу о женщинах либо рассказывают всё, либо ничего. «Ничего» в их с Кириллом системе значит одну вещь — у Кирилла дело серьёзное.

—Настолько серьёзное?

— Ева. Не просто серьёзное. Артём вчера вечером поставил два бокала на стол и сказал мне «Полина. Я впервые в своей жизни вижу Беляева спокойным». Это — серьёзное.

— Полина.

— Ева.

— У нас с Беляевым официально запущена одна игра под названием «спим, но не пара».

— Прекрасное название.

— Не смейся.

— Я смеюсь по одной простой причине. Я сама в эту игру с Артёмом играла. У неё есть одно характерное свойство — она длится столько, на сколько у одного из участников хватит терпения. У Артёма терпения хватило на семь недель. У меня — на восемь. На восьмой неделе был финал игры — мы съехались.

— Так себе статистика только по одной паре.

— Зато стопроцентный результат.

Я смотрела на свою лучшую подругу и не могла сдержать улыбку.

В моей собственной системе сопротивления работала одна слабая защитная линия, и эта линия перед Полиной начинала рассыпаться.

— Я в его квартире во вторник утром настроила его кофемашину. И он сохранил эти настройки.

— Корецкая.

— Что?

— Я даю вам две недели. Ну три максимум.

— Полина, я тебя ненавижу.

— Я знаю.

Через десять минут у Полины зазвонил телефон.

Артём.

Полина ответила и нажала кнопку громкой связи, уже зная, что разговор коснётся и меня.

— Родная, ты у Корецкой?

— У неё.

— Передай ей одну вещь.

— Слушаем.

— В восемь утра Кирилл прислал мне одну смс-ку: «Артём. Передай через Полину Еве, что ко мне сегодня вечером приезжает в гости мама. Она у меня заночует. Я Еву не зову. Я это сообщаю не как отказ. Это предупреждение, чтобы Корецкая не приехала за пастой, потому что встречу с мамой раз в полгода я пропустить не могу.»