— Я знаю. Я буду их делать тебе. У меня их много накопилось.

Я тихо улыбнулась в темноте.

Уснула с одной простой мыслью.

В моей кровати впервые ночует мужчина. Я пока не подобрала этому определение. Но у меня впереди есть время его найти.

В субботу утром я проснулась первой.

Беляев спал — на животе, лицом ко мне, с одной рукой, закинутой на моё бедро.

Я к этой позе привыкаю слишком быстро.

Меня это должно было беспокоить.

Не беспокоило.

Я тихо встала. Пошла на кухню. Поставила кофе.

Открыла телефон.

В чате с Алиной висело одно сообщение, отправленное в семь утра.

«Ева Геннадьевна. Доброе утро. У меня к вам один срочный вопрос по „Меридиану“. Жду удобное вам время. А.»

Я моргнула.

Алина никогда не пишет в субботу утром. У неё это правило. Она его в моей жизни ни разу не нарушала.

Если она в семь утра в субботу пишет «срочный вопрос» — в её голове ночью что-то сложилось, и это что-то у неё не получается удержать до понедельника.

«Алина. Звони сейчас.»

Она позвонила через тридцать секунд.

— Ева Геннадьевна. Доброе утро. Извините за субботу.

— Алина, не извиняйся. Что у тебя.

— «Меридиан Групп» закрылась.

Я поставила чашку обратно на столешницу.

— Когда.

— Заявление о ликвидации подано вчера в двадцать два тридцать семь. Я узнала сегодня в шесть пятьдесят, когда мне знакомый юрист с ехидной интонацией скинул скрин из выписки. Я полтора часа не могла поверить. Я звоню вам с пониманием — этого не бывает. Компании с кипрской структурой такого уровня не закрываются за один день. На ликвидацию таких структур уходит минимум три недели. Здесь — двадцать минут от подачи заявления до изменения в выписке. У этой компании в её структуре был заранее заготовлен механизм мгновенной ликвидации. Который её хозяева могли запустить в любой момент.

— Они её закрыли по моему отказу.

— Ева Геннадьевна. Я этого не утверждаю. Я подозреваю.

— Алина. Я не подозреваю. Я знаю.

Алина молчала пять секунд.

— У вас вчера на корпоративе что-то произошло, о чём я не в курсе.

— Произошло.

— Это касается «Меридиана».

— Касается.

— Я могу что-то сделать?

— В субботу — нет. В понедельник в десять утра — да. Приезжай в офис. Мы с тобой разберём один разговор, который тебе нужно знать.

— Поняла.

— И, Алина, спасибо, что в субботу утром не доверила это понедельнику.

— Я по-другому не работаю.

— Я знаю.

Алина положила трубку.

Я стояла на кухне с кофе.

«Меридиан» закрылся сразу после моего отказа. Это не совпадение. Это сообщение. Глеб через закрытую компанию оставил мне визитку. Эта визитка говорит — «я могу. Я делаю то, что хочу. Я не настаиваю. Я ухожу. Но я был».

Кирилл вышел на кухню в восемь сорок.

В моих чёрных пижамных штанах — я их в шкафу обнаружила сама ещё месяца три назад, купленные для брата Антона, который ко мне в гости ни разу не приехал, и которые Беляеву пришлись по размеру.

Без рубашки.

С волосами в разные стороны.

— Ева.

— Кирилл. «Меридиан» закрылся.

Беляев сделал короткий выдох.

Не удивление.

Подтверждение.

— Когда?

— Вчера в двадцать два тридцать семь.

— Через сколько после твоего отказа?

— Через два часа двенадцать минут.

Беляев подошёл к кофемашине.

Налил себе кофе.

Сделал глоток.

— Корецкая. У тебя кофемашина настроена под мою норму.

— Беляев, ты на новости о закрытой компании реагируешь шуткой о кофемашине.

— Корецкая, я шучу не от безразличия. Я шучу, чтобы ты знала — я не паникую. Если я не паникую — у тебя для паники тоже нет повода.

— Беляев.

— Что?

— Это сложный комплимент за одну минуту.

— Я тебе сказал — у меня их много накопилось.

Я улыбнулась.

За окном падал второй снег этой зимы.

У меня на кухне сидел мужчина. В пижамных штанах. С моим кофе под его настройку. С десятью годами знания Глеба за его спиной.

Я мысленно ответила Глебу.

Сторожев. Спасибо за визитку. Я её приняла. Но у меня сейчас на кухне пьёт мой кофе твой оппонент. Я в твоей будущей игре не одна. Я тебе об этом сообщаю на всякий случай.

Я допила кофе.

Это было — спокойно.

Это было — новое.

В воскресенье в восемь сорок я был у себя на кухне.

Один.

Точнее, не совсем один. Барон у моих ног лежал в той позе, в которой лабрадор лежит, когда у его хозяина в голове плохо.

У Барона есть навык. Он чувствует моё состояние с точностью до одного процента — за восемь лет нашей с ним жизни накопил статистику. Если я в норме, занимается своими делами. Если у меня в голове плохо, ложится у ног и молчит. Если очень плохо — ложится и закрывает глаза, будто собрался умереть со мной за компанию.

Сегодня он просто молчал. Значит — плохо, но не катастрофа.

Я искал в холодильнике ветчину для тоста. Не нашёл. Корецкая в пятницу её доела.

Возмущения не было. Наоборот — впервые в жизни кто-то ел из моего холодильника без спроса. Это был прогресс. Это было тепло.

Сделал тост с маслом. Сел за стол.

В голове крутился вчерашний корпоратив.

Если бы у меня была кнопка перемотки — я бы нажал её ровно один раз.

Двадцать ноль восемь. Барная стойка в «Лесной». К моей женщине подходит человек со светлыми волосами и сединой у висков.

Я увидел его в двадцать ноль девять.

Одна минута.

Я прокручивал её всю ночь. С короткими перерывами на то, чтобы убедиться, что Корецкая рядом действительно спит.

В этой минуте я проиграл.

Не Глебу. Себе.

Я должен был держать её в поле зрения. Я десять лет знал, что Глеб есть, — как абстрактную возможность. Но в пятницу не увидел в нём живую угрозу, пока он не оказался в полуметре от неё.

Это моя ошибка. И моя боль после.

Барон у ног молча её разделял. У него для таких случаев есть режим — «я сейчас не задаю вопросов». Спасибо.

В голове всплыло одно.

Мне десять лет. Двор в Самаре. Лето. Я только что подрался с мальчиком из соседнего подъезда — он отнял у моей младшей сестры Маши (ей было семь) мороженое.

Я выиграл. Мальчик ушёл плакать. Маша осталась с целым мороженым. Я пришёл домой с разбитой губой и ободранной коленкой.

Мама смотрела на меня. Тёмные волосы, низкий узел. Никаких драм, никакого йода.

Села передо мной на корточки и сказала одну фразу, которую я помню дословно:

— Кирюша. Когда твоего человека пытаются обидеть, ты не идёшь спрашивать у него разрешения. Ты идёшь и защищаешь. Объясняться будешь потом. Чаще — не нужно.

Встала, пошла на кухню.

— Иди обедать. У нас сегодня котлеты.

(И отдельная задача тех лет — успеть доесть мамины котлеты раньше Маши. Сообщаю для протокола: выполняю до сих пор.)

Мама родила меня одна тридцать один год назад — отец ушёл от неё на втором месяце беременности. Я ему за это благодарен. Без него у мамы получился характер. Тот самый, что я по наследству включил у себя на этой неделе.

В девять ровно зазвонил телефон.

Артём.

— Северов.

— Беляев. Ты где.

— Дома. С Бароном. С тостом.

— Корецкая где.

— У себя. Спит.

В телефоне на секунду стало тихо. Я почти увидел тот самый взгляд, которым Артём в пятницу смотрел на нас через зал. За нас с Полиной он радуется уже год. Кажется, всё это время он живёт с одной задачей — собирать улики и пересказывать их вечером жене.

— Ты ночевал у Корецкой?

— Ночевал.

— Впервые…

— Впервые.

— Полина сегодня в восемь утра сказала мне на кухне: «Артём, у нас в семье сегодня впервые серьёзное продвижение». Я попросил уточнить, в каком блоке. Она ответила — «в блоке Корецкой». Я чуть не пролил кофе на её халат.