Юрист назвал цифру.

Я её пересчитал в уме.

— Это не цифра, ради которой запускают кипрскую структуру, — сказал я. — Это цифра, ради которой портят кому-то настроение.

Артём посмотрел на меня.

— Продолжай.

— Северов. Глеб не ведёт против нас коммерческую войну. Он её ведёт проигрышно с математической точки зрения. Эти деньги ему не отбивают даже структуру на Кипре. Он не дурак, он считать умеет. Значит, цель не деньги.

— А что?

— Реакция. Он хочет, чтобы мы дёрнулись. Чтобы мы заметили, что он есть.

Игорь слева коротко кивнул. Первый раз за встречу.

Я знал по нему ещё кое-что. От Корецкой, от Полины, по обрывкам.

У Глеба полгода назад умер отец. Тот самый отец, через чьи связи в госструктуре двадцатиоднолетний Глеб в две тысячи тринадцатом стал четвёртым партнёром. Деньги отца после смерти ушли мимо Глеба. Куда — неизвестно. Важно одно: Глеб остался с пустым пентхаусом, с двумя миллионами десятилетней давности и без единственного человека, который его в этой жизни поднимал.

И через полгода после этого — активизировался.

Это не стратегия. Это человек, у которого в тридцать с лишним лет не осталось ничего, кроме старой обиды. Обида — последнее, что у него есть. Он её и инвестирует.

— Предложение, — сказал я. — Мы не реагируем.

— Беляев.

— Северов. Подписавшегося партнёра отпускаем. Без шума, без суда, без выкупа. У него с нами неконкуренция на полтора года — он сам себя зажал, юристы подтвердят. Полина продолжает пересылать тебе его письма и не отвечает. А публично — мы молчим. Совсем. Это работа Корецкой, у неё это называется «Молчите». Глеб запускает кипрскую структуру, чтобы мы закричали. Мы не кричим. Через полгода ему станет нечего инвестировать.

Юрист подтвердил по неконкуренции. Артём думал минуту.

— Принято, — сказал он. — Молчим.

Разбор по Глебу занял сорок минут. Бизнес-часть на этом закрылась.

Я думал, на этом закрылась глава.

Я ошибся.

Юристы ушли. Артём вышел — Полина прислала, что Барсик уронил что-то с подоконника, и Артём всерьёз пошёл звонить домой. За полгода брака мой партнёр научился относиться к кошачьим происшествиям как к совещаниям.

Мы с Игорем остались вдвоём.

Игорь не вставал.

У моего третьего партнёра есть свойство: когда он молчит дольше обычного, это значит, что он сейчас скажет то, ради чего сидел всю встречу.

— Кирилл, — сказал Игорь. — Я там, в схеме, не всё показал юристам.

— Слушаю.

— Глеб в последний месяц делает запросы не только по партнёрам. Он начал собирать информацию по одному нашему сотруднику. Лично. Не через хедхантеров, не алгоритмами. Сам.

— По кому?

— По Соне. Из отдела разработки. Тихая девочка, две косички, под Полиной сейчас. Зелёный разработчик Глебу не нужен ни за каким сценарием.

Я что-то понял.

— Игорь. Ты сейчас расскажешь мне, кто такая Соня.

Он поднял глаза.

— В пятнадцатом, когда Глеб провёл свою неточность на госпроекте, под ней был подрядчик. Маленький. Не цифра в отчёте — человек. Мы тогда разбирались с Глебом. Дали ему уйти по-хорошему — с долей, без суда, без шума. Нам казалось, мы поступаем чисто. Глеб ушёл с деньгами. А подрядчик к тому моменту уже потерял всё. Через год его не стало. Сам.

Я молчал.

— У него осталась дочь. Пятнадцать ей было тогда. Сейчас двадцать пять. Два года назад она сама устроилась к нам — в разработку, тихо, с двумя косичками.

— Зачем?

— Вот этого я и не знаю. Дочь человека, которого похоронила наша история, два года сидит у нас под носом — и пока не сделала ничего. В случайность по такому адресу я не верю. Значит, чего-то ждёт. Чего — не скажу. Не знаю.

— На «Лесной» к ней подошёл Глеб. Сам.

— Сам. И теперь копает. Если он вспомнит, кто она, раньше, чем мы поймём, зачем она здесь, — я не знаю, что будет. Ни с ней, ни с ним, ни с нами.

Я держал лицо. Это я умею.

Под лицом не держалось.

— Артём знает?

— Нет. — Игорь сказал это ровно, но я видел, чего ему это стоило. — Сказать Артёму — значит открыть пятнадцатый. А пятнадцатый — это то, за что нам всем до сих пор порой стыдно. Я не смог.

— Почему говоришь мне?

— Потому что мне нужен ещё один человек, который знает. На случай, если я не успею. Глеб быстрый, Кирилл. Я не хочу остаться с этим один, если он сложит картинку раньше нас.

Игорь ушёл первым.

Я остался в переговорной один.

За стеклом — Москва в декабре, серая, ровная, без подробностей.

Я вчера всю ночь помогал моей женщине закрыть счёт по её отцу. Сидел с ней, пока она плакала по человеку, которого любила и не успела узнать.

А сегодня выяснилось, что в нашем же холдинге два года сидит ещё одна дочь. Ещё одного отца. С ещё одним незакрытым счётом. И что человек, по которому этот счёт выставлен, — Глеб, которого мы все списали в строчку «бывший партнёр, неприятный, неопасный».

Я ошибся дважды за одно утро.

Глеб не неопасный. И разбор по Глебу мы не закрыли.

Мы закрыли только ту его часть, которую видно в схеме на экране.

Настоящая шла где-то под столом.

Я достал телефон. Набрал Корецкую — просто услышать голос, без повода.

— Беляев. Я на встрече.

— Корецкая. Одна вещь.

— Быстро.

— Ты сегодня вечером у меня.

— Это не вопрос.

— Я знаю.

И положил трубку.

И первый раз за это утро подумал спокойно об одном.

Хорошо, что моя — уже свой счёт закрыла. До того, как начнётся чужой.

В пятницу в обед я поймала себя на том, что улыбаюсь экрану телефона. Одна. В своём кабинете. Без причины.

За двадцать семь лет я улыбалась телефону ноль раз. У меня для этого не было настройки.

Беляев эту настройку во мне за полгода доустановил. Без моего согласия. Как обновление, которое нельзя откатить.

Сообщение, на которое я улыбалась, было такое:

«Корецкая. Завтра в семь. Я везу тебя на свидание.»

Я перечитала дважды.

«Беляев. Мы с тобой полгода. Мы прошли войну, Питер, моего отца, твою Татьяну и четырнадцать обменов между нашими мамами в комментариях про кота. Какое свидание.»

Ответ был прост:

«Первое.»

Я отложила телефон.

Он был прав. Мы с Беляевым сделали всё в неправильном порядке. Сначала легли в постель. Потом друг друга возненавидели. Потом влюбились. Потом рыдали по очереди. Мам познакомили через кота. А на нормальное первое свидание не сходили ни разу.

Беляев решил закрыть и эту строчку.

У моего мужчины не бывает открытых позиций. Это профессиональное.

В субботу в семь он заехал за мной на красном 911-м.

Без Барона.

— Беляев. Где собака?

— Дома. С тётей Светой. На свидание собак не берут, Корецкая.

— На наше — берут. У нас всё задом наперёд. Барон обидится.

— Барон уже обиделся. Он в коридоре сел спиной ко мне. Я ему объяснил, что это деловая необходимость. Он не принял аргумент.

Я села в машину. На мне было чёрное. Восемь сантиметров каблука. Бордовая помада. Полный комплект брони.

Беляев посмотрел на меня. Долго.

— Корецкая. Ты надела рабочее лицо на свидание.

— Я не умею другое.

— Умеешь. Я его видел. Просто оно выходит только в темноте и без свидетелей.

— Беляев. Это очень дерзкое замечание на первой минуте свидания.

— Корецкая. Дерзостью я прикрываю, что ты в этом платье — отдельная статья расходов моей нервной системы. Поехали.

Ресторан он выбрал хороший. Тихий. Со столиком в углу, откуда видно весь зал, — Беляев иначе не садится, ему нужно держать выходы под контролем. Я села так же. Спиной к стене, лицом к двери. Мы оба заметили, что сели одинаково.