Я ей пытался показать, что у меня всё под контролем.

Но под контролем у меня не было ровно ничего.

На парковке когда она забыла её пометку и я её ей отдал — мои пальцы коснулись её пальцев.

На одну секунду дольше, чем нужно.

У меня от этого касания на тридцать первый год жизни случилось одно простое физическое поражение.

У меня вся правая рука на десять минут потом не работала так, как должна была.

Сегодня я её в Подмосковье повёз потому, что у меня не получалось больше держать с ней дистанцию.

Пари на ужин я ей предложил потому, что мне по факту было всё равно, какой исход. У меня в обоих исходах был один общий вечер с ней. Если я выиграю — она пойдёт со мной на ужин. Если я проиграю — она пойдёт со мной на ужин.

Я не учёл одного.

Полину Светлову. Её водительский школьный класс. Когда мне Полина когда-то сказала «Кирилл, ты у меня Еву на дороге не догонишь», я засчитал это как шутку. И был не прав.

В шестнадцать четырнадцать в загородном офисе у Соколова в гостиной я увидел Еву.

Без обуви.

В её чёрных колготках.

С её красной помадой.

С её кофе в руке.

С её распущенными волосами, у которых на её плече справа лежала одна прядь, которая шла вниз вдоль её ключицы. Я эту прядь в моих глазах в эту секунду засёк.

Я сделал одну простую вещь.

Перед Корецкой — пропал.

Не социально. Внутри — пропал.

Моя.

Она мне ничего не сказала.

Она мне улыбнулась углом рта.

В её собственном стиле.

Я понял, что сегодня вечером у меня в Подмосковье будет ровно одна возможность не разочаровать одну женщину.

Я этой возможности больше не упущу.

Её Macan тормозит у дома.

Я торможу за ней.

Сегодня — она передо мной.

В её красной помаде.

В её Macan.

Под снегом.

В её Подмосковье.

В моём поле зрения.

В моих руках через одну минуту.

Я её сегодня буду держать так, как мне ни одну женщину держать не приходилось.

С нежностью, которая ушла на ноль давным давно.

С желанием, которое у меня сегодня вечером перестало быть только желанием.

Корецкая. У меня сегодня в твоём доме за этой дверью не будет ни одного мудачества. Я тебе сегодня дам всё.

Корецкая открыла дверь её машины и вышла.

Я открыл дверь своей машины и вышел.

Я подошёл.

Не близко. Полтора метра.

— Беляев. Заходи.

Я посмотрел в её глаза.

Двенадцать лет назад я отказался от Татьяны.

В эту секунду — я согласился на Корецкую.

— Корецкая. Я тебя сегодня не разочарую.

Я сказал это не как обещание.

Я сказал это как клятву.

Ева

Дверь дома за нами закрылась в восемнадцать тридцать четыре.

Я повесила пальто. Точнее, я промахнулась мимо крючка, на который вешаю пальто три года не глядя, и пальто упало на пол. Кирилл подхватил его.

Я прошла в гостиную, скинула сапоги, и обернулась.

Кирилл стоял в пяти шагах от меня. У стены. Руки в карманах. И смотрел на меня с тем выражением, которое у мужчин называется «я знаю, что сейчас будет, и я никуда не спешу».

Он стоял.

Просто стоял.

— Что?

Он пожал плечами.

— Ничего.

И продолжил стоять.

У меня внутри начало расти раздражение, смешанное с чем-то гораздо менее приличным.

— Беляев. Ты так и будешь стоять у стены? Подойди и сделай что-нибудь.

— Что, например?

Уголки его губ приподнялись, а я начала нервничать сильнее.

— Не знаю. Что-нибудь. Сними с меня блузку. Поцелуй, но сделай хоть что-то.

Кирилл скрестил руки на груди.

— Если ты этого хочешь — сделай сама.

Раздражение во мне выросло окончательно.

— Получается, мы играем в игры?

Его бровь выгнулась и он спокойно ответил:

— Никаких игр. Просто я хочу быть уверен, что это не очередная твоя уловка. Я хочу, чтобы первый шаг был твой. Чтобы потом, когда ты завтра утром начнёшь строить свой план побега, ты помнила одну вещь — ты сама ко мне подошла.

— Беляев. Ты думаешь, я тебя пригласила, чтобы померяться остроумием? — Я вызывающе прошлась по нижней губе.— Беляев. Я тебя пригласила, чтобы ты меня трахнул. Точка.

Он усмехнулся, нет, скорее, оскалился. И его гортанный смешок заставил дрожать мои ноги от предвкушения.

Ладно. К чёрту всё. Если ему так надо, чтобы первый шаг сделала я — так тому и быть. Мы оба весь этот год хотели одного и того же, и я не собиралась проигрывать ему ещё и в гордости.

Я пошла к нему.

Я не помню, чтобы я в моей жизни так шла к мужчине — не отступая, не кокетничая, не оставляя себе путей назад. Я подошла вплотную. Я положила обе ладони ему на грудь. Через пуловер я чувствовала, как у него колотится сердце — быстро, неровно, нечестно для мужчины, который ещё пять секунд назад делал вид, что ему всё равно.

— Беляев. Я подошла.

— Я заметил.

— Хватит замечать.

Он перестал замечать.

Кирилл

Я её ждал год.

Я мог бы простоять у этой стены ещё сутки. Я бы выдержал.

И она подошла.

И в ту секунду, когда её ладони легли мне на грудь и она сказала «хватит замечать» — у меня в голове перегорело всё, что я весь год держал под контролем.

Я её поцеловал.

Не аккуратно. Не как в кино. Я год держал дистанцию, и весь этот год сорвался в один поцелуй. Я зарылся одной рукой ей в волосы, выдернул её заколку — она упала куда-то на пол, мне было плевать — и её тёмные волосы рассыпались у меня под пальцами. Другой рукой я прижал её к себе за поясницу так, что между нами не осталось ни сантиметра.

Она ответила мне с той же злостью, с какой воевала против меня весь год.

Это было лучше, чем я себе представлял.

Она оторвалась от моих губ на секунду — только чтобы стянуть с меня пуловер. Я ей помог. И когда её ладони прошлись по моей голой коже, у меня из горла вырвался звук, которого я от себя не ожидал.

— Где спальня?

— Беляев, ты сейчас серьёзно спрашиваешь дорогу?

— Корецкая, я серьёзно спрашиваю, сколько у меня есть секунд, прежде чем я перестану быть джентльменом прямо здесь, и разложу тебя на этом столике, тысяч за сто?

— За двести.

— Тем более.

Она засмеялась мне в губы. Я этот смех проглотил вместе со следующим поцелуем. Я её подхватил — она обхватила меня ногами, и я понёс её туда, куда она показала подбородком, по пути приложив её спиной о дверной косяк, за что немедленно получил «Беляев, ты меня угробишь раньше, чем разденешь».

— Корецкая, я тебя не угроблю. У меня на тебя другие планы.

Ева

Он уронил меня на кровать и на секунду остановился.

Просто стоял и смотрел. У него глаза были тёмные — не на полтона, как в переговорной, а полностью, как будто кто-то выключил в них весь свет, кроме одного. Я лежала перед ним в полурасстёгнутых брюках, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя царицей.

— Если ты сейчас опять остановишься, я тебя убью.

— Я не останавливаюсь. Я смотрю. Дай мне три секунды.

— Три секунды прошли. Раздевайся. Быстро.

Он усмехнулся — той самой наглой усмешкой, за которую я его год хотела убить, и за которую я его в эту секунду хотела совершенно иначе — и не послушался.

— Ты любишь командовать.

— Я этим живу.

— Сегодня командую я. Один вечер. Завтра можешь забрать корону обратно.

Я открыла рот, чтобы возразить.

Но в ту же секунду он сорвал с меня брюки и прошелся языком по внутренней стороне бедра. Ой девочки, меня затрясло.

— Корецкая, ты течёшь, я не продержусь ни минуты, не вылизав тебя.