Обрывок фразы кое-как долетел до меня, но я уже не существовала, я только чувствовала — его язык у меня на клиторе, его дразнящие длинные пальцы, все еще не вошедшие в меня.

Я захныкала, хватая его за волосы, и пытаясь насадиться на его пальцы.

— Горячая штучка, хочешь все и сразу, нетерпеливая.

Его фразы, его хриплый не менее возбужденный тон, его наконец начавшие в меня вбиваться пальцы — я дрожу, я стону, я сотрясаюсь.

Он замедлился, как будто пытая меня, как будто он хотел выпить меня всю без остатка.

Это сводило с ума.

Его размеренные движения в моих соках, его методичный язык вокруг клитора— я упиваюсь, я мычу, я близко.

— Корецкая, смотри на меня.

— Беляев…

Я не договорила.

Вспышка.

Молния.

Разряд.

Меня нет и одновременно я есть.

Весь мир сузился до его рук, его голоса и этого невыносимого ощущения, что он видит меня насквозь.

Не PR-директора. Не женщину, привыкшую побеждать. Не идеальную Корецкую.

Меня настоящую.

— Корецкая.

— Молчи.

Кирилл

Она лежала подо мной — раскрасневшаяся, с потемневшими глазами, с растрёпанными по подушке волосами, и смотрела на меня так, как будто она всё ещё была главной, хотя минуту назад я доказал обратное.

Я её за это обожал.

Я наклонился к её губам. Она потянула меня на себя — нетерпеливо, требовательно, вцепившись ногтями мне в спину, и я знал, что завтра там будут следы, и мне было плевать, я их хотел.

— Беляев.

— Корецкая.

— Хватит играть в джентльмена.

— Ты уверена?

— Я тебе сейчас по слогам скажу. Я. Хочу. Тебя. Сейчас. Это приказ.

И я перестал играть в джентльмена.

Щелк, и в эту секунду я прижимаю ее к себе, полностью продавливая свою плоть в неё, и буквально рычу:

— Чувствуешь, как я хочу тебя?

Терпение кончилось, я продолжаю тереться о нее, вызывая у нас обоих волны удовольствия, срываю ее блузу и на секунду замираю:

— Ты без лифчика?

Не дожидаясь ответа, прохожусь языком по ее правому соску, выбивая сдавленный стон.

Я жадно рассматриваю ее обнаженное тело, параллельно пытаясь коснуться каждого его сантиметра. Член дергается. Она стонет. Она в моих руках. Член дергается снова. Я замираю.

— Что еще, Беляев?

— Я не могу решить: твои пухлые губы или твоя тесная киска.

Я чуть отстраняюсь, провожу рукой по своему стояку. Ева завороженно наблюдает и опускается передо мной на колени. Меня прошибает — ничего более сексуального я в своей жизни не видел.

Она дотрагивается до моего члена, восхищенно рассматривая, изучая. А я уже пожалел, что выбрал её рот… Стояк каменный и я готов поклясться — я могу кончить только от ее распахнутого взгляда снизу вверх.

Она проводит несколько раз ладонью вдоль, облизывает головку своим остреньким язычком. Бах.

Начинает вбирать его всего в свой рот, туго зажимая между губ. Она возбуждена не меньше, и это возбуждает еще больше.

Она заглатывает почти полностью. Бах.

Я не выдерживаю. Это слишком остро. Это слишком хорошо.

Это слишком.

Рывок. Она на мне.

Ева, еле выговаривая, в глаза бросает:

— Беляев, что за..?

Я раздвигаю ее влажную — нет, истекающую соками — киску и направляю свой член в нее. Головка упирается, требуя войти. Рывок. Вскрик. Дрожь. Туман. Дурман.

Корецкая. Ты теперь моя.

Ева

Толчок. Стон. Воздуха нет. Мы и есть воздух друг для друга.

Замерли. Глаза в глаза — оба задыхаемся от переполненности чувством, я это вижу.

— Корецкая.

— Беляев, прошу…

И он начинает двигаться, не быстро и не медленно — идеально. С полной амплитудой. Я теку на него, я стону, я кричу — я наслаждаюсь до беспамятства.

Бормочу что-то нечленораздельное, потому что Кирилл не только во мне, он везде — на моем молящем о пощаде теле, на моих изнывающих от его языка сосках, он во мне не физически — он во мне полностью.

Мне никак не вспомнить, как произносятся слова.

Я на грани, Кирилл это видит и начинает усиленно вбиваться в меня резкими короткими толчками.

— Корецкая, давай, кончи для меня. Я хочу увидеть это еще раз.

— Я…

Слов нет. Я выгибаюсь так сильно, что чувствую каждой клеточкой как неистово сжимаю его член внутри себя.

Он не мог этого не заметить. Глаза темнее темных, он издает гортанный стон, насаживая меня до упора.

Он пытается сдерживаться, он хочет продлить мое удовольствие.

— Беляев, кончи для меня. Я хочу увидеть это в первый раз.

— Я…

И изливается.

Это было… красиво.

* * *

Потом мы лежали.

В спальне было темно. За окном шёл снег. У меня на груди лежала тяжёлая тёплая рука Кирилла Беляева, и я впервые за очень долгое время ничего не анализировала. Я просто дышала. Это было новое состояние, и я к нему прислушивалась с осторожностью сапёра.

— Мы не съели ужин.

— Мы съели кое-что получше.

— Это была самая пошлая фраза, которую я слышала за весь год.

— У меня их ещё много — готовься.

Я рассмеялась. В моей кровати. С мужчиной, которого я год профессионально ненавидела. Без контроля, без брони, без дистанции.

Он повернулся на бок, подпёр голову рукой и стал меня разглядывать с тем выражением, от которого у меня опять что-то сжалось внутри — и на этот раз не от желания, а от того, чему у меня до сих пор не было названия.

— Скажу одну вещь, и не вздумай острить.

— Слушаю.

— Я тебя год ждал. Я бы ждал ещё. Я тебе это говорю не чтобы ты что-то почувствовала. Я для протокола. Чтобы у тебя было записано — я никуда не денусь, и я тебя из этой кровати утром не отпущу, пока ты со мной не позавтракаешь.

Я должна была сейчас сказать что-нибудь, что вернуло бы мне дистанцию. Что у нас это была одна ночь. Что мы взрослые люди. Что у меня агентство, а у него холдинг, и мы не будем усложнять.

Я открыла рот, чтобы это сказать.

— На завтрак у меня есть яйца и хлеб из пекарни в Жуковке. Я делаю хорошую яичницу.

— Это значит «да»?

— Это значит «у меня есть яйца и хлеб».

— Это значит «да».

Я не стала спорить.

Я уснула на его плече раньше, чем успела придумать, как мне утром сделать вид, что ничего не было.

Утром я проснулась первой.

Это важно. У меня правило — я просыпаюсь первой. Я не из тех женщин, которых застают спящими с открытым ртом.

Я додумала эту мысль и споткнулась, потому что ровно год назад меня застали именно так, и фотография этого до сих пор лежала в телефоне человека, который в эту секунду спал в моей постели, на животе, лицом ко мне, с рукой, закинутой на то место, где я только что лежала — как будто даже во сне проверял, на месте ли я.

Я смотрела на него и проводила быструю инвентаризацию.

Первое. Я переспала с Кириллом Беляевым. По-настоящему, в этот раз, с моей собственной чистой головой, без четырёх бокалов вина.

Второе. Это было лучшее, что у меня было в этой категории за двадцать семь лет. Я этот факт признала и тут же от него отшатнулась.

Третье. У меня с этим мужчиной очень скоро состоится рабочая встреча, на которой я презентую PR-стратегию его холдинга. Постель и работу путать нельзя.

Четвёртое, самое неудобное. У меня в груди, пока я смотрела на него спящего, было одно огромное тёплое опасное чувство, которое я обещала себе не испытывать ни к одному мужчине после моего отца, который ушёл, когда мне было восемь.

Я запихала четвёртое обратно в папку, в которой храню всё, чего у меня в жизни в принципе не должно быть.

Я тихо встала и пошла на кухню делать яичницу.

Я решила одну вещь, обманывая саму себя с профессиональной лёгкостью.

Это была одна ночь. Прекрасная. Я взрослая женщина, я могу себе позволить одну прекрасную ночь. Это ничего не меняет. Мы не пара. Я сделаю яичницу, мы позавтракаем как взрослые, он уедет, и в понедельник мы продолжим работать как профессионалы.