В телефоне на одну долю мгновения стало тихо.

— Корецкая. Что случилось.

— Ничего. Работаю. До завтра.

— Корецкая. Я тебе не поверил.

— Беляев, это твои оценки. Я тебе сообщила факт. У меня вечером работа. До завтра.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я тебя завтра в офисе утром навещу.

— Беляев, не навещай. У меня утром переговоры.

— Корецкая, у меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— У тебя сегодня в офисе что-то произошло, о чём я не знаю?

Видимо, у Беляева на меня настроился радар, причём на уровне моей мамы.

Я закрыла глаза.

— Беляев. У меня ничего не произошло. У меня впереди работа. До завтра.

— Корецкая.

— До завтра.

Я положила трубку.

Я только что солгала своему мужчине дважды за минуту.

Первая ложь — ничего не произошло.

Вторая ложь — у меня вечером работа.

Корецкая. Ну и кто ты сейчас.

Я от него хотела одного: чтобы он перестал делать всё, что он делает.

И сидел дома с одним Бароном.

И не улыбался ни одной женщине, кроме меня.

Никогда.

Ха, Ева, это уже попахивает маниакальностью.

Это было впервые.

Я этим потрясена.

В девятнадцать тридцать я приехала к себе домой.

В квартире было пусто.

Непривычно пусто без него.

Я сама его отменила.

Я открыла бутылку вина и села на диван.

Смотрела в окно.

За окном падал снег.

Не первый, не второй. Уже третий или четвёртый.

Корецкая. Двадцать семь лет, бокал вина в среду в одиночестве и взрослая ревность к младшей сотруднице. Поздравляю.

Я очень тихо обнаружила одну простую вещь.

У меня в эту минуту нет никого, кому я могла бы позвонить.

Не Полине — у неё с Артёмом своя жизнь, я её не буду грузить моим подростковым приступом ревности.

Не маме — мама в Питере, у неё свой режим, я её в среду в восемь вечера по ревнивому беспокойству не подниму.

Не Алине — естественно.

Не Кириллу — я ему только что солгала.

Больше всего на свете мне хотелось одного — погладить какого-то рыжего кота или рыжего лабрадора и заплакать в его рыжую шерсть.

У меня кота нет. У меня лабрадора нет. У моей лучшей подруги — Барсик. У моего мужчины — Барон. У меня — никого.

Я расстроилась и допила бокал.

Налила второй.

Так, Корецкая. Третий бокал — это уже не «одна тихая среда». Это диагноз. Останавливаемся.

Не остановилась. (Шучу. Остановилась. Но мысленно — нет.)

Корецкая. У тебя двадцать семь лет не было повода ревновать ни одного мужчину. Сегодня появился. Ты этим поводом потрясена. Ты не понимаешь, что тебе с ним дальше делать. Ты впервые боишься. Боишься, что Беляев через какое-то время уйдёт. К другой. К Алине. К любой. У тебя папа ушёл, когда тебе было восемь. Ты с тех пор ждёшь, что у тебя все мужчины в один момент уходят. У тебя сегодня этот страх ожил. Беляев — не папа. Беляев — Беляев. Это разные шкалы. Я надеюсь, что ты это понимаешь. Если нет — ты сделаешь одну глупую ошибку. Я эту ошибку заранее боюсь.

Я допила второй бокал, выключила свет и легла спать в десять вечера.

Свет погас. Мысль — нет.

У меня появился повод ревновать. Этот повод — конкретный. Этот повод — моя собственная сотрудница Алина Лебедева.

В четверг утром я проснулась с лёгкой головной болью и одной неприятной мыслью.

Я вчера солгала.

Не в работе. В жизни.

В работе у меня лжи нет в принципе — я в своей профессии за эти годы научилась обходить правду без её нарушения. В жизни — у меня впервые в сознательной памяти случилось одно прямое лживое сообщение мужчине, произнесённое вслух, дважды за одну минуту.

Я приняла душ.

Я выпила два кофе подряд (первый привычный, второй — дополнительный, для остановки головного шума).

Я поехала в офис.

В офисе на Никитской в одиннадцать ноль семь я столкнулась с Алиной у кофемашины.

Алина наливала себе свой обычный латте с двумя пенками.

Я подошла и взяла чашку.

— Ева Геннадьевна.

— Алина.

Молчание. Долгая профессиональная пауза, в которой мы обе молча проверяли, что в нашем рабочем климате ничего не сломалось.

Я твёрдо решила — у меня с Алиной в работе ничего сломаться не должно. Алина — мой профессиональный ресурс. Я её буду ценить независимо от моих подростковых приступов.

— Алина. Спасибо за вчерашний отчёт. Хороший. Я тезисы прочитала.

— Ева Геннадьевна, рада слышать.

— У меня в одиннадцать тридцать первый звонок. Дальше плотный график. Если будет срочное — пиши в чат.

— Поняла.

Алина ушла со своим латте.

Профессиональный климат — сохранён.

Внутренний климат — пока нет.

В двенадцать тридцать пять в дверь моего кабинета постучала Светлана.

— Ева Геннадьевна. К вам Кирилл Викторович.

На одно мгновение я внутренне напряглась.

Впереди был один разговор, который я пока не хотела. Я не была к нему готова.

— Света, пусти.

Кирилл вошёл.

В чёрном пальто. Без шарфа. С тем выражением лица, которое я видела однажды — в Лесной, когда он шёл ко мне через зал с паникой после Глеба.

Но сейчас у него не паника.

У него — серьёзность.

Он закрыл за собой дверь и сел в моё кресло для гостей.

— Корецкая.

— Беляев.

— Что вчера было?

— Я работала.

— Не лги мне.

Я подняла глаза от своего стола и посмотрела на Кирилла.

Он меня поймал.

Он мне даёт шанс выкрутиться.

Я не выкручусь.

— Беляев.

— Ева.

— Ты вчера приехал ко мне в офис.

— Приехал.

— Сорок шесть минут провёл с моей сотрудницей.

— Провёл.

— Смеялся с ней.

— Корецкая. У нас был рабочий разговор. Алина — талантливая. У неё одна шутка прозвучала по делу. Я засмеялся. Это всё.

— И уехал. Ко мне не зайдя.

— Корецкая. У тебя были переговоры. Света мне сказала. Я не хотел тебя дёргать. Я тебе вечером позвонил. Ты меня послала.

— Я тебя не послала. Я работала.

— Корецкая. Ты мне лжёшь второй раз за двадцать четыре часа. Скажи прямо.

Я встала со стула и подошла к окну.

За окном Никитская в эту минуту жила её обычной декабрьской жизнью — машины, прохожие, снег, пробка у светофора.

Я смотрела в окно.

Передо мной не улица, передо мной — выбор.

Либо я выкручиваюсь.

Либо я говорю правду.

Я выбрала вторую.

Не из героизма.

Из усталости.

Я повернулась.

— Беляев. Хорошо. Прямо.

— Слушаю.

— Я тебя вчера видела с Алиной через стеклянную дверь.

— Я знаю. Я тебя засёк через отражение в её мониторе.

Я коротко моргнула.

Он меня вчера тоже видел.

Я об этом не знала.

— Беляев. Почему ты ко мне не зашёл?

— Корецкая. Я тебе уже сказал. У тебя были переговоры.

— Беляев. Это не главная причина.

— Главная.

— Беляев. Не лги мне.

Кирилл смотрел на меня.

Долго.

Десять секунд.

— Корецкая. Я не зашёл, потому что я знал, что ты меня через стекло видела. Я знал, что ты ревновала. Я не хотел заходить и оправдываться. Я ждал, что ты сама ко мне подойдёшь.

— Я не подошла.

— Я знаю.

— Беляев.

— Ева.

— Я тебя ревновала.

— Я знаю.

— Впервые в моей жизни.

— Это я тоже знаю.

— Откуда?

— Корецкая. У тебя есть одно характерное выражение лица — оно у тебя ни на кого другого никогда не работало. Я его впервые увидел в стеклянном отражении Алининого офиса. И по этому выражению лица я многое понял.

— Что?

— Я в твоей жизни — первый. У тебя по моему адресу в голове появилась эмоция, которой у тебя до меня не было ни к одному другому мужчине.