Мы засмеялись, глядя друг другу в глаза.

— Корецкая. Мы с тобой сейчас сели как два человека, которые ждут засаду.

— Это профдеформация. У тебя — финансовая, у меня — пиар. Мы оба всю жизнь держим выходы.

— За этим столом выходы держать не надо. Надо сдать хотя бы один.

Официант принёс меню. Беляев открыл его, посмотрел три секунды, закрыл.

— Я знаю, что ты будешь. Дораду и зелёный салат без заправки, заправку отдельно. Ты так заказываешь, когда не хочешь, чтобы кто-то решал за тебя даже насчёт масла.

Я смотрела на него.

— Беляев. Ты меня изучил.

— Я тебе вчера сказал. Подробнее любого контракта.

В середине ужина у меня в сумке завибрировал телефон.

Мама. Питер.

Я открыла.

«Евочка. Сообщаю. Мы с мамой Кирилла договорились встретиться лично. Я приезжаю в Москву в следующую субботу. Тимофея беру с собой. Программу мы уже составили. Вас с Кириллом ставим в известность.»

Я положила телефон экраном вверх. Развернула к Беляеву.

Беляев прочитал.

Беляев отложил вилку.

— Корецкая.

— Беляев.

— Наши мамы перешли из комментариев в офлайн.

— Да.

— Они везут в Москву кота.

— Да.

— У них есть программа. Нас «ставят в известность».

— Да.

Беляев откинулся на спинку.

— Я тебе скажу, что будет. Моя мама — директор школы, тридцать лет педстажа, характер из углеродистой стали. Твоя — психолог с тридцатилетней практикой, видит человека насквозь за полторы минуты. Они встретятся. Они выпьют чаю. И через два часа у них будет совместный бизнес-план на нашу свадьбу, с этапами и сроками.

— Беляев. Ты сказал «свадьбу».

— Я констатировал риск. Я финансист, я обязан называть риски вслух.

— Это очень трусливый способ сказать большое слово, спрятав его в слово «риск».

— Корецкая. У меня все большие слова едут в одной упаковке с маленькими. Так они проходят таможню моего характера.

Я засмеялась. В голос. В тихом дорогом ресторане. Люди обернулись.

Мне было всё равно.

Впервые всё равно.

Десерт мы не заказывали. Беляев заказал два эспрессо и счёт. Счёт он забрал движением, которое не обсуждается.

— Беляев. Я могу за себя.

— Можешь. Ты всё можешь. Сегодня не надо. Сегодня плачу я, потому что свидание — моё, идея — моя, и риски по нему несу тоже я.

— И какие же у тебя риски?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

И я поняла, что сейчас будет то, чего я полгода ждала, не признаваясь себе, что жду.

— Корецкая. Помнишь, у меня было слово. Стояло в очереди. Не первым.

— Помню.

— Очередь подошла.

В груди у меня что-то сделало кувырок.

Я не сбежала. Впервые в жизни — осталась сидеть.

— Я тебя люблю, — сказал Беляев. Ровно. Как цифру, в которой уверен. — По моей собственной финансовой шкале. А это у меня самая высокая шкала из существующих, потому что в неё входит всё. Мои нервы. Мои деньги. Мои риски. И мои тридцать килограммов Барона.

Люблю. Я это слово не умела ни говорить, ни слышать. Оно у меня всю жизнь стояло вплотную к другому слову — «уйдёт». Они шли в комплекте. Одно нельзя было взять без второго.

Сейчас рядом с ним не стояло ничего.

Только Беляев. С его абсурдной финансовой шкалой и тридцатью килограммами рыжего лабрадора, которого он оставил дома и из-за этого до сих пор виноват.

— Беляев.

— Корецкая.

— Я тебя тоже. По всем моим шкалам сразу. У меня их меньше, чем у тебя, я не финансист. Но они теперь все — твои.

Беляев не улыбнулся.

У моего Беляева в эту секунду на лице было то, что у других мужчин называется «счастье», а у него называется «позиция закрыта в плюс».

— Корецкая. Я это зафиксирую.

— Зафиксируй.

Он отвёз меня к себе.

Барон встретил нас у двери с видом «я всё ещё в обиде, но раз вы оба пахнете рестораном, а не другими собаками, я вас условно прощаю».

Я переоделась в тёмно-синюю футболку. Мою. Окончательно мою.

— Беляев.

— Что?

— Следующее свидание планирую я. Ты не умеешь.

— Я заказал лучший столик с обзором зала в углу.

— Ты заказал столик для двух человек, которые ждут засаду, и оставил собаку дома. На нормальные свидания так не ходят.

— А на наши?

— А на наши ходят с собакой, садятся спиной к стене и говорят «люблю», спрятав его в слово «риск». У нас всё задом наперёд, Беляев. Я наконец перестала это исправлять.

Барон лёг у наших ног. В позе, которая означала одно.

«Свои. Дома. Всё закрыто в плюс».

Я была с ним согласна.

Мамы встретились через неделю после нашего первого свидания.

Место, дату и повестку они определили сами. Нас с Беляевым, по сложившейся традиции, поставили в известность.

Местом выбрали квартиру Беляева в Хамовниках. Логика была материнская и непробиваемая: «там собака, собаке нельзя в поезд, значит, едем к собаке». Тот факт, что моя мама при этом сама везла в Москву кота, повестку не смутил.

В субботу в полдень моя мама вышла из Сапсана с переноской. В переноске — Тимофей. Шестнадцать лет, характер старого профессора, к незнакомым местам относится как к личному оскорблению.

Мама Беляева прилетела из Самары утренним рейсом. Я её до этого видела один раз, на видеосвязи, тридцать секунд, через плечо Кирилла. В жизни она оказалась невысокой, прямой, с тёмным узлом волос и взглядом, который за полторы секунды снимает мерку с человека и выносит вердикт. Директор школы. Тридцать лет педстажа. Сталь.

Две эти женщины пожали друг другу руки в прихожей Беляева.

И я поняла, что мы с Кириллом тут больше не главные.

Барон вышел знакомиться.

Тридцать килограммов рыжей доброжелательности подошли к переноске и сунули нос.

Тимофей из переноски выдал звук, который у котов означает «ещё один шаг — и я перекрою тебе все артерии». Барон сел. Подумал. Лёг на пол в позе полной капитуляции. Этот лабрадор за восемь лет жизни принял много решений. Самое мудрое — это.

— Видишь, — сказала моя мама маме Кирилла. — Сразу понял, кто в доме старший.

Они засмеялись.

Одновременно.

Я посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я научилась читать: «Корецкая. Кажется, нас сейчас усыновят обратно».

К чаю они перешли на «ты» и на общий фронт.

Я сидела на нашем же диване как гость. Кирилл разливал чай как официант. Тимофей занял лучшее кресло в доме — кресло Беляева, то самое, из которого он мне рассказывал про Татьяну, — и оттуда руководил. Барон лежал у кресла и охранял кота, которого пятнадцать минут назад боялся.

Мамы говорили обо всём.

О Тимофее (мама Кирилла призналась, что весь этот инстаграм-роман с моей мамой затеяла именно ради него, и моя мама сказала «я знаю, я вас вычислила на третьем лайке»). О школе. О Питере. О Самаре. О том, что Кирилл в детстве доедал котлеты быстрее сестёр, а я в детстве «была серьёзная, аж страшно».

А потом мама Кирилла поставила чашку и сказала ровным директорским голосом:

— Так. По существу. Свадьбу когда планируем?

Кирилл поперхнулся чаем.

Я — нет. Я за эту неделю натренировалась. Я финансиста люблю, но реакция у меня теперь быстрее.

— Мам, — сказал Кирилл. — Мы вместе официально две недели.

— Кирюша, — ответила его мама тем же голосом. — Я тридцать лет ставлю отметки. Я вижу, где пятёрка, без контрольной. Анжелика, я права?

— Права, — сказала моя мама, психолог с тридцатилетней практикой. — У них всё видно. Они просто пока стесняются нормальных слов.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что это была дословно та шутка, которую Кирилл произнёс мне на втором месяце. Про то, что мы стесняемся нормальных слов и называем друг друга по фамилии.