Мысль третья.

Я всю эту неделю не люблю Беляева. Я Беляева — боюсь потерять. Это разные шкалы. Я эту разницу впервые осознаю.

Мысль четвёртая.

Самая страшная.

Я всю эту неделю Беляева раню. Я ему даю мою сжатую, испуганную, осторожную версию. Я с ним не Корецкая. Я с ним — испуганная женщина, которая держит за горло собственный страх. Если так и дальше — я его раню глубже. Я приношу ему меньше, чем должна. Это нечестно по отношению к нему. Беляев заслуживает Корецкую. Беляев не заслуживает мою испуганную версию.

Щёлк.

Мне нужно уехать.

Не от Беляева.

От своей собственной испуганной версии.

Чтобы дать Беляеву отдых — и чтобы у меня появилось состояние, в котором я перестану держать себя за горло.

Я с собой запуталась.

Корецкая. Ты с собой не справляешься.

Поезжай к маме.

Я поехала.

В субботу утром в семь сорок я застёгивала маленький дорожный чемодан.

В чемодане — два комплекта пижамы, домашнее платье, туалетная сумочка.

Я не везла Еву — женщину, у которой в жизни появился мужик.

Я везла к маме женщину, которая запуталась.

Это была другая поездка.

Я понимала, что у Беляева через два-три часа в его радаре прозвенит тревога. Я не была готова противостоять этому факту.

Я взяла чемодан, заказала такси и вышла.

В восемь двадцать я была на Ленинградском вокзале.

В восемь тридцать Сапсан тронулся.

Я сидела у окна.

В наушниках играла одна песня по кругу — не та, которую я обычно слушала. У меня сама собой включилась одна песня, на которую за двадцать семь лет не было причины.

Я её не выключала.

Я смотрела в окно.

За окном мелькали Тверь, Бологое, Чудово, Любань.

Я не плакала.

Я очень тихо ехала к маме.

К единственному человеку в моей жизни, у которого со мной есть один особый протокол.

Я к маме приезжаю — не объясняясь.

Мама меня встречает — не задавая вопросов.

Я пользовалась этим протоколом в эту субботу — впервые в своей собственной жизни.

Сапсан подошёл к перрону Московского вокзала.

Я вышла на перрон.

Беляеву сообщения я не отправила.

Маме — отправила.

Одной короткой строкой за час до отправления Сапсана.

«Мама. Я еду к тебе. Сапсан 188. Прибытие 12:08. Встречай. Е.»

Мама на Московском вокзале меня уже встречала.

Она стояла у пятого вагона.

В её обычном чёрном пальто. В её обычных серых сапогах. В её обычной тонкой стальной оправе очков. С её обычными серебряными волосами, собранными в низкий пучок.

С её совсем не обычным выражением лица.

Это выражение за двадцать семь лет нашей с ней совместной жизни мама ни разу не показывала.

Я его впервые увидела.

Мама в эту минуту — ждала.

Не дочь.

Один разговор.

Который у неё в её материнской голове, я подозревала, лежал двадцать семь лет.

Я подошла.

Обняла.

— Мама.

— Евочка.

— Я приехала.

— Я знаю.

— Мама. Я не готова к разговору.

— Евочка, я знаю. Сначала чай.

На маминой кухне в час сорок дня было всё то же, что в моей памяти за двадцать семь лет.

Пахло свежим хлебом. На радио играл Шостакович. Кот Тимофей лежал на диване в гостиной и не пошевелился, когда я вошла.

Мама поставила чайник.

Я села за её круглый стол и впервые поняла, что у меня в эту минуту ничего не происходит.

Ни паники.

Ни боли.

Ни осознания.

Тишина.

Мама налила мне чай.

Жасминовый.

Тот же, что в «Подписных изданиях».

В чашке появилось тёплое пятно. Я смотрела на него.

— Мама.

— Евочка.

— Я запуталась.

Мама посмотрела на меня.

Она за двадцать семь лет ни разу не слышала от меня этой фразы.

Я её произнесла впервые.

— Я знаю, Евочка.

— Откуда.

— По твоему лицу на перроне. У моей дочери есть одно выражение лица, которое я за двадцать семь лет ни разу не видела. И у меня сработала одна простая материнская расшифровка.

— Какая.

— «Моя дочь впервые в жизни с собой не справляется».

Я в эту секунду коротко задышала чаще.

Я профессионально не показала.

Мама профессионально не показала, что она моё «не показала» — увидела.

Это и есть высший уровень материнской любви.

— Мама.

— Что, Евочка.

— Я не готова к разговору.

— Я знаю. Поспи. С утра поговорим.

В семнадцать ноль ноль я переоделась в мамину пижаму.

Свою я забыла.

Мамина пижама сидела на мне неидеально — мама на четыре размера больше моего, плюс на пять сантиметров выше меня.

Мне в эту минуту восемь лет.

Я у мамы в Питере в её гостевой, в её пижаме, на её кровати, в её квартире, в её материнской любви — одна маленькая Ева Корецкая, которой восемь лет, и у которой впереди — самый большой разговор её жизни.

Я этого разговора не боялась.

Я очень тихо его ждала.

Я свернулась калачиком.

Закрыла глаза на маминой подушке.

И впервые за неделю заснула по-настоящему.

Спокойно.

Без страха.

Без испуганной версии.

В субботу я проснулся в восемь.

По привычке посмотрел в телефон.

От Корецкой — ничего.

Это было не нормально. Обычно к восьми утра в субботу она мне уже что-то писала — короткое, бытовое, про кофе или про Барона. Сегодня — пусто.

Я написал первым.

«Корецкая. Доброе утро. Когда я тебя забираю?»

Прочитано в восемь ноль две.

Не ответила.

Через полчаса я написал ещё.

«Корецкая. Ты в порядке?»

Прочитано в восемь тридцать три.

Не ответила.

В голове у меня в это утро крутилась мысль. У Корецкой одно правило по нашим сообщениям. Она читает и отвечает в течение десяти минут. Иначе — не читает совсем. Чтения без ответа у неё за полгода нашей переписки случилось три раза. Все три — на серьёзных переговорах, когда руки заняты.

В субботу утром у Корецкой переговоров нет.

Это значит — что-то другое.

В двенадцать десять зазвонил Артём.

— Беляев.

— Северов.

— Полина мне сейчас сказала. Корецкая утром уехала в Питер.

Я на кухне в эту секунду поставил чашку обратно на стол.

— Одна?

— Одна. Сапсан. Восемь тридцать. Полине мама Корецкой написала ещё утром, что Ева к ней едет. Тебе говорю, как только сам узнал.

— Когда твоя жена узнала?

— Утром. Думала весь день, говорить тебе или нет. Я думал. Мы пришли к выводу, что тебе сообщить — правильно. Она не убегала от тебя. Она уехала к маме.

— Это разные вещи?

— Беляев. Это очень разные вещи. Полина говорит — Корецкая всю эту неделю с собой не справлялась. Она к маме за помощью. Не от тебя.

Я молчал секунд пять.

— Артём.

— Беляев.

— Я еду.

— Беляев, подумай.

— Я подумал. Я еду.

— Беляев. По нашему с тобой раскладу — она правило нарушила. Она от тебя ушла. По твоей собственной формуле — ты должен её отпустить и ждать, пока она вернётся сама.

— Северов. По моей формуле — да. По жизни — нет.

— Беляев, я тебя понимаю.

— Я знаю. Поэтому ты мне в субботу в двенадцать десять и звонишь. Не для того, чтобы отговорить. Для того, чтобы я не делал глупостей по дороге.

— Не превышай больше двухсот.

— Северов. Я финансист. Я считаю риски.

— Беляев. У тебя на трассе риски считают камеры, а штрафы считаю я. Не превышай больше двухсот.

— Принял.

— И, Беляев, если ты доедешь и она тебе скажет — уйди — ты уезжаешь.

— Северов. Я об этом договорился сам с собой ещё до твоего звонка.