У него очень опасный радар насчёт меня.

Он меня насквозь читает.

— Беляев. У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты мне предлагаешь съехаться.

— Предлагаю.

— А потом — через полгода — ты уйдёшь к Алине?

Я эту фразу произнесла.

Я её не планировала.

Она выскочила сама.

Я её услышала ровно в тот момент, когда её услышал Кирилл.

Я произнесла одну фразу, которую я почти двадцать лет хранила в голове, и которую я ни разу до этой минуты никому вслух не говорила.

Кирилл смотрел на меня.

Он не моргнул.

— Корецкая.

— Беляев.

— Продолжай.

Я продолжила.

— Мой папа ушёл, когда мне было восемь.

— Я знаю.

— С тех пор в моей жизни все мужчины — это люди, которые в один момент уходят.

— Я знаю.

— Я этого жду от всех.

— Я знаю.

— И от тебя я этого тоже жду.

Я эту фразу произнесла очень тихо.

Я её произнесла в моей собственной жизни — впервые.

Я её произнесла моему Беляеву.

Беляев молчал.

Беляев очень долго молчал.

Может быть, минуту.

Может быть, дольше.

Потом Кирилл встал.

Он подошёл ко мне у окна.

Он остановился в полуметре.

Не ближе.

Я смотрела на него снизу вверх — каблуки сегодня были на пять сантиметров, не восемь.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я тебе сейчас одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Один раз.

— Слушаю.

— Я не твой отец.

Я задышала чаще.

— Я Беляев.

— Я знаю.

— К Алине я не уйду. У меня к ней профессиональный интерес и ноль женского.

— …

— От тебя я не уйду. У меня к тебе всё прямо противоположное.

— …

— Ты мне в эту минуту сказала три вещи.

— Я слушаю.

— Первая. Ты меня ревнуешь. Это нормально. Этому факту я рад.

— Беляев.

— Я ещё не закончил.

— …

— Вторая. Ты во мне видишь своего отца. Это не нормально. Этому факту я не рад.

— …

— Третья. Ты заранее знаешь, что я уйду. Это для меня оскорбление.

Что-то очень тихо обрушилось у меня внутри.

— Беляев.

— Корецкая.

— Прости.

— Я тебя сейчас простил. Один раз.

— …

— Корецкая. Слушай меня. Если ты мне эту фразу когда-нибудь повторишь — я её услышу как просьбу.

— Какую просьбу.

— Уйти.

— Беляев.

— И я уйду. По твоей просьбе. Чтобы ты подтвердила свою картину мира.

— Беляев.

— Один раз я тебе её прощаю. Второй — нет.

— Я поняла.

— Скажи вслух.

— Поняла.

Кирилл смотрел на меня.

Потом наклонился.

Поцеловал меня в висок.

Не в губы.

В то же место, в которое целовал, провожая к маме. В то же место, в которое целовала мама в Питере.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я вечером буду. Не торгуемся.

— Не торгуемся.

Кирилл вышел.

Дверь закрыл.

Тихо.

Я осталась стоять у окна.

За окном Никитская в эту минуту всё так же жила своей обычной декабрьской жизнью.

Снег. Машины. Прохожие. Пробка у светофора.

Меня только что поймали.

Не на лжи.

На моём собственном страхе.

Тот страх, который я столько лет хранила под несколькими слоями деловой брони — Беляев за тридцать минут разговора в моём кабинете в четверг в час дня вытащил наружу, обнаружил, и принял к сведению.

Он его не отверг.

Он его не отменил.

Он его поставил под запрет на повтор.

Я поняла, что у меня впереди — испытание.

Не повторить.

У меня никогда не было правила «один раз и всё». Обычно работало одно простое правило — «я скажу, потом извинюсь, потом снова скажу, потом он уйдёт, потом я ему докажу, что я была права».

Сейчас этот цикл закрыт.

У меня впереди — один Беляев.

И один запрет.

Я тихо произнесла сама себе:

Корецкая. Ты только что попала в одну простую женскую ловушку. Тебе впервые в жизни сказали — «не повтори». Тебе это сказал один мужчина, у которого это слово работает. Если ты повторишь — он уйдёт. Если не повторишь — поздравляю, дорогая, у тебя взрослые отношения. Я тебя предупреждаю. Не повторяй.

Я отошла от окна и села за стол.

Я попыталась работать.

Получилось.

Не сразу, но через двадцать минут — получилось.

Но где-то на заднем плане мыслей выбивались слова:

У меня впереди — испытание. Я ни разу его не проходила. И я боюсь его не пройти.

Прошла неделя.

Семь дней после того, как Беляев в моём кабинете сказал мне «один раз».

Семь дней, которые я честно держалась.

Я не повторила ту фразу. Я к Алине относилась профессионально. Я с Беляевым по утрам пила кофе. По вечерам ужинала. По ночам спала.

Внешне всё было нормально.

Внутри — нет.

Я честно прошла эту неделю.

С одной целью.

Не повторить.

У меня каждый день работала одна и та же мысленная проверка — «Корецкая. Ты сейчас что-то говоришь Беляеву. Прежде чем сказать — проверь. Не та ли это фраза».

Я её каждый раз проверяла.

Я её каждый раз останавливала.

Я всю эту неделю наблюдала за собой как за подозреваемой.

Это было утомительно.

Это было изматывающе.

Я всю эту неделю не была Корецкой.

Я всю эту неделю была одной женщиной, которая очень не хотела потерять одного мужчину.

Эту женщину я в своей жизни не любила. Эту женщину я в своей жизни не знала.

В пятницу к восемнадцати ноль ноль я закончила последний рабочий звонок.

День был тяжёлый. Один клиент сорвался — отложил подписание на месяц по своим внутренним причинам. Один проект просел — у нас по нему один человек заболел, второй был в командировке, третий оказался слабее, чем мы рассчитывали. Алина с утра принесла мне сводку — мы по графику опаздывали на десять дней.

Я подписала её, не вчитываясь.

— Алина, разберёмся в понедельник.

Алина кивнула и ушла.

Я сидела за своим столом и смотрела в окно.

Я устала.

Не от работы.

От себя.

От той женщины, которую я всю эту неделю изображала.

В восемнадцать тридцать зазвонил телефон.

Беляев.

— Беляев.

— Корецкая. Я тебя сегодня забираю.

Я коротко закрыла глаза.

— Беляев. Я устала. Я хочу домой.

— Я тебя домой и заберу.

— Беляев. Я хочу к себе домой. Одна. На один вечер.

В телефоне на одну секунду стало тихо.

Я очень коротко напряглась — я в эту минуту ждала, что Беляев моё «хочу одна» примет за повтор.

Не принял.

— Корецкая. Принято. Завтра?

— Завтра увидимся.

— Корецкая.

— Беляев.

— Ты в порядке?

— Я в порядке. Я устала. До завтра.

— До завтра.

Я положила трубку.

Я солгала моему Беляеву.

Я была не в порядке.

Я была далеко не в порядке.

В девятнадцать сорок я приехала к себе.

Дома было пусто.

Я за последний месяц отвыкла от пустоты.

Я не открыла вино.

Я поняла, что у меня проблема не в том, что вино помогает. Проблема в том, что мне нужно подумать.

Я сделала чай.

Села на диван.

За окном в двадцать ноль семь падал снег с дождём.

Я смотрела в окно.

Я впервые за неделю села думать.

Мысль первая.

Корецкая. Ты всю эту неделю другая. Ты сама себя не узнаёшь. Ты мягче, осторожнее, бдительнее, тоньше. Ты не Корецкая. Ты — та женщина, которая очень не хочет потерять одного конкретного мужчину. К этой женщине у меня одно отношение — я её не люблю.

Мысль вторая.

Беляев мне сказал — «один раз». Я этого правила боюсь. Я каждый день себя за горло держу. Я не живу. Я дышу с одним внутренним предохранителем — не сказать ту фразу. Это не отношения. Это режим повышенной готовности.