Это было самое сложное предложение моей жизни.

У меня в эту секунду в моих собственных штанах работало одно простое физическое доказательство того, что я эту женщину хотел больше, чем кого-либо.

В эту ноябрьскую ночь у меня впервые в моей жизни оказался один большой неожиданный плюс. Я умел подавить страсть, из-за чувства.

Когда Корецкая в эту секунду в моих руках закатила глаза от черной вспышки, я её подхватил, поднял, отнёс к моей машине через служебный выход.

В машине Ева пришла в себя на пятой минуте.

Не полностью. У неё в это время её четвёртый бокал в крови наконец сработал, и у неё пошла фаза, в которой пьяная женщина один раз становится очень многословной.

Я её спросил — «адрес».

Она мне сказала — «отвези меня к Евочке».

Я спросил — «имя или адрес одной твоей подруги, родителя или коллеги».

Она мне сказала — «отвези. К Евочке. Корецкой. Это я. Я хочу домой к Корецкой».

Я рассмеялся, потому что у Евы Корецкой даже в пьяном виде у самой себя имя «Евочка» стояло выше всех её родителей, подруг и коллег.

Я её повёз к себе.

В квартире я положил её на одну из моих свободных кроватей.

Она в её пьяном состоянии скидывала одежду — ей было жарко. Я ей выдал мою тёмно-синюю футболку. Я помог ей её надеть, отвернувшись, и аккуратно сложил её одежду.

У меня три сестры. Я с восемнадцати лет знаю — женщина наутро после похмелья находит свою одежду в порядке, и это в её плохом утре одна маленькая полезная вещь, на которую она опирается.

Я лёг рядом. Поверх одеяла. Одетый.

У меня в эту ночь было ровно одно дело — следить, чтобы Ева во сне не задохнулась. Она лежала на спине.

Я смотрел на неё.

Долго.

У неё было лицо женщины, которая спит в моей кровати — в моей кровати.

Я её в жизни никому не отдам.

Я её сегодня не взял.

Я её возьму, когда у неё в её собственной чистой голове появится желание сказать «да».

Сколько бы это ни заняло.

Это была моя клятва.

Утром у меня случилось одно мудачество.

Я не оправдываюсь.

Ева открыла глаза. У неё в голове был молот. Она через свои собственные полуоткрытые ресницы увидела меня одетым поверх одеяла. Она через свои собственные ресницы увидела свою одежду на полу. Она через свои внутренние выводы решила, что мы переспали.

У меня в эту минуту был один шанс ей правду сказать.

Я не сказал.

По двум причинам.

Первая — у неё в голове был молот. Объяснять было бессмысленно. У женщины с молотом в голове конкретные объяснения не закладываются. Я это знал по моей сестре.

Вторая — у меня внутри в эту минуту работала одна маленькая мужская дрянь.

Ева в эту минуту думала, что я с ней переспал в её первую же ночь. Эта её мысль во мне создавала ощущение, что я в её жизни уже под кожей.

Я не оправдываюсь.

Я потом мысленно перебирал триста раз это утро. Каждый раз с разным финалом, в котором я ей правду сказал. Ни один из них в моей памяти не получился убедительным.

Я её отправил домой и сказал — «у тебя голова не выдержит сейчас разговора. В понедельник, если ты захочешь, у нас будет разговор».

Она сказала — «не нужно».

Я понял, что я этот раунд проиграл.

Я в понедельник её не искал.

Я ей дал шесть месяцев.

В январе я не выдержал.

Я открыл мой телефон. У меня в архивах была одна фотография, которую я в ту самую ноябрьскую утреннюю секунду снял.

И я ей эту фотографию в три часа ночи отправил.

Без подписи.

Я через десять минут понял, что случилось мудачество номер два.

Я этой фотографией дал ровно один сигнал: «Кирилл Беляев — мужик, который тебя в твою пьяную ночь использовал, сфотографировал, и через два месяца тебя этой фотографией шантажирует».

Я это понял.

Я её не удалил. Удалять было бы вторым мудачеством в одну ночь.

Я её сохранил.

Не для шантажа.

Была одна простая мысль. Если у меня ничего не получится с Корецкой — у меня в моих архивах останется одна её фотография, в которой женщина, которую я ждал тридцать один год, в моей кровати в моей футболке. Я с этой фотографией дальше жить буду.

На ужине у Светловых в мае у меня рухнуло моё шестимесячное молчание.

Я обратился к ней за столом.

«Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь».

Я это сказал на расстоянии полутора метров. Это было плохое решение. Я знаю.

У Евы за столом в её глазах вспыхнула одна короткая искра ярости.

Эта искра сразу поставила одну простую галочку. У Корецкой за шесть месяцев тишины интерес ко мне не угас.

Она мне предъявила ультиматум. «У тебя одна неделя удалить фотографию, потом война».

Я ответил — «я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».

Но это была не последняя её фраза в тот вечер. На выходе Корецкая на секунду задержалась у меня — при всех, но не для всех — и очень тихо сказала: «И, Беляев. Свою копию я удалять не собираюсь». И ушла, не оборачиваясь. Я эти полгода прокручивал в голове не её ультиматум. Я прокручивал эту фразу. Женщина объявила мне войну вслух — и шёпотом призналась, что хранит то самое фото. Я в ту секунду понял одну простую вещь. Войну она ведёт не против меня. Она ведёт её против себя. А мне остаётся одно — ждать.

В своей голове я сказал ей ещё одну фразу, которую вслух сказать не имел права.

Корецкая. Я буду тебя ждать сколько потребуется. Войну твою я приму. Но я в твоей жизни больше останавливаться не буду.

Светловы — особая семья. Я там с тех пор сижу по выходным как член семьи, у которого жены пока нет, но место уже забронировано.

Это место в моей голове было забронировано для Корецкой.

Я её ждал.

В сентябре я понял, что моих собственных ресурсов на моё второе попадание в жизни не хватает.

Я к Артёму подошёл.

Я ему два месяца объяснял, что нам в холдинге нужен PR-партнёр в финтех-сегменте. Что лучший в Москве в этом сегменте — агентство Корецкой. Я ему объяснял профессионально. Я ему ничего личного не показывал. Он был не дурак — он мои настоящие причины видел.

Артём через два месяца сказал: «Кирилл. Я тебе пятнадцать лет доверяю. Я согласен. Полину предупрежу за день. И, Кирилл».

«Что».

«Не повторяй мои ошибки. Я Полине врал три недели. Я её на этом потерял. Если ты Еве будешь врать так же — ты её потеряешь, и я не уверен, что ты её вернёшь. Потому что Ева не Полина. Ева жёстче».

Я Артёму в эту минуту дал одну молчаливую клятву.

Ева правду узнает раньше, чем сама её спросит. Это мой долг ей за мои январские мудачества.

Я это вслух не сказал.

Я просто ответил — «принято».

В среду Юлия позвонила Корецкой.

Я её увидел в пятницу в одиннадцать ноль ноль.

В её Tom Ford.

В её красной помаде.

С её манерой держать переговорную так, как у меня держат лидеры компаний с десятилетним стажем.

Я в эту пятницу понял одну простую вещь.

За год моего ожидания Ева в её профессии выросла.

Она стала опаснее.

Она стала желаннее.

В воскресенье у меня в офисе рухнуло всё.

Ева пришла.

В тёмных джинсах. В чёрной водолазке. В сапогах на низком каблуке. С распущенными волосами, от которых у меня в моей голове за два часа в переговорной несколько раз пробегала одна простая мысль.

Как они лежат на моей подушке.

У Корецкой в этот день не было её красной помады. У Корецкой была бронза. У Корецкой не было её Tom Ford. У Корецкой были её обычные джинсы. У Корецкой не было её строгого хвоста. У Корецкой волосы были распущенные. Это всё в моих понятиях значило одну простую вещь.

Корецкая впервые в моей жизни пришла ко мне без её брони.