Сегодня в моей машине по дороге за её Macan — колотится.

По факту: я попал.

Не в смысле, в каком я попадал раньше. Раньше попадать означало одну простую вещь. Я провожу с женщиной хороший вечер, она у меня уезжает утром с улыбкой, мы потом друг другу пишем три-четыре дружелюбных сообщения, и история закрывается.

Сегодня — другое.

Сегодня попасть означает одну простую вещь. Сейчас есть только один маршрут. За её машиной, в её дом. И никаких других маршрутов в ближайшие лет двадцать.

Это и есть, я думаю, у мужчин то, что в их жизни называется попасть.

У меня это было ровно один раз. В две тысячи двенадцатом году. Имя той женщины я сейчас в моей машине не произнесу. Я к нему за двенадцать лет привык не возвращаться.

Но я знаю одно.

Тогда я струсил.

Сегодня — нет.

За двадцать минут дороги я перебрал всё, что у нас с Корецкой было за год. Каждое её слово. Каждое её движение у бара. Каждый поворот её головы, когда она у меня под носом сегодня впервые посмотрела вверх в её чёрных колготках.

В первый раз я её увидел в прошлом ноябре.

Наш корпоратив. Бар. Я подошёл к ней с моей дежурной заготовкой. Эта моя заготовка не подводила лет с двадцати трёх. У меня там в работе одна короткая фраза, один наклон головы, одна улыбка с лёгким прищуром глаз. У женщин эта комбинация на дне моих корпоративных корзинок не залёживалась.

Я к Еве подошёл.

Она на меня посмотрела.

Спокойно. Без всякого волнения. С её красной помадой, у которой за весь вечер не сдвинулся ни один миллиметр. И коротко сказала:

«Я с детства видела крашеных павлинов с разрешения мамы. С тех пор я их хорошо узнаю. У вас в зале мама есть?»

Я не отвечал ей пять секунд.

Пять секунд для меня в социальной ситуации — это много. В моей профессии в переговорах пять секунд тишины обходятся в один процент маржи. Я обычно эти пять секунд держу под контролем.

В баре с Корецкой эти пять секунд держали меня.

Я ей что-то промямлил, отошёл к стене бара, и впервые за десять лет на корпоративе моего собственного холдинга — отступил.

В голове в этот момент работала одна простая вещь.

Кирилл. У тебя в этом баре одна женщина за пять секунд сломала твою многолетнюю социальную привычку. Эта женщина опасна. Эта женщина мне нужна.

Я её в эту секунду внёс в один маленький список, в котором у меня в моей жизни до того момента было ровно одно имя.

Я этого факта испугался и боялся следующие две недели.

Через две недели у меня появился предлог.

Артём за обедом обмолвился: «У Аркадия в пятницу мероприятие, его ведёт Корецкая». Артём это сказал не специально. Артём вообще ничего не делал специально. Он по моим глазам понял, что у меня на это имя сработал триггер, и пятнадцать лет нашей с ним дружбы научили его одну простую вещь: на мои триггеры он не реагирует.

Я к нему подъехал в стиле «ты идёшь — я с тобой».

Артём в моей машине молчал три минуты. На четвёртой коротко сказал: «Кирилл. Это не моё дело. Я тебя только об одном попрошу — не делай при мне ничего, за что ты в моей жизни заранее извинялся бы». Я ему пообещал. Не сдержал.

На вечеринке у Аркадия я её увидел сразу.

У бара. В чёрном смокинге. С планшетом.

У меня в груди в этот момент произошло что-то, чего за двенадцать лет не было. У меня под рёбрами один раз очень сильно сжалось. Это был тот тип сжатия, который у спортсменов случается перед стартом в Формуле — короткий, очень физический, очень полезный, потому что после него у тебя правильно работают нужные мышцы.

Я к ней не подошёл.

Я подошёл к её сотруднице.

Не буду себя оправдывать. По факту, я в эту секунду струсил. Я к Еве не подошёл, потому что у меня в моей голове в эту секунду не было заранее проверенной фразы, на которую у неё была бы заранее проверенная реакция. У меня в моей жизни перед каждой женщиной всегда была заранее проверенная фраза. У Корецкой её не было.

Я подошёл к Алине — высокой брюнетке в красном платье — и с моими старыми заготовками проверил, что они вообще ещё работают.

Они работали.

Алина мне улыбалась через тридцать секунд. Алина на тридцать пятой минуте уже наклонялась ближе ко мне. Алина в той ситуации требовала не больше тридцати минут до её квартиры.

Я в эту минуту смотрел через зал на Еву.

Ева через планшет в её руках на меня в эту минуту тоже смотрела.

Это в моей голове в эту секунду в моих ощущениях лежало двумя слоями. Под зрением — Алина в её красном с её попыткой заинтересовать меня. Над зрением — Корецкая в её чёрном со её спокойным наблюдением. И я в эту секунду почувствовал, что у меня все нервы стояли только на верхнем слое.

Когда Ева через тридцать минут отозвала Алину к столу у входа — у меня под рёбрами разжалось.

Это была моя проверка. Ева её выдержала.

Она показала, что я ей не безразличен.

По факту, это было поведение мудака. Я это знаю. Я к Алине пошёл не из-за неё, а ради проверки. Я с этим живу.

За полчаса до моего подхода к Еве я через зал увидел, как Артём ей что-то говорил у стены.

Я по форме его губ за тридцать метров считал.

Татьяна.

Не имя. Но контекст. Артём ей рассказывал про Татьяну.

У меня в голове тогда на двенадцать секунд была одна тёмная мысль про моего друга. На тринадцатой я понял, что Артём в эту минуту мне в моей жизни сделал самую большую услугу, которую один мужчина может сделать другому.

Он дал Еве шанс уйти.

Он её предупредил.

Если Корецкая после этого предупреждения от меня отвернётся — значит, у неё ко мне настоящего интереса не было. Если останется — значит, был.

Она осталась.

Я потом мысленно поблагодарил Артёма тридцать раз.

Я к ней подошёл в двенадцать ноль семь.

К тому моменту не выпускал из периферического зрения уже двадцать минут.

Она была у бара. С её четвёртым бокалом в руке. С её красной помадой, у которой к двенадцати ноль семи в баре «Лесной» уже было лёгкое нарушение по контуру. Я этот контур засёк за тридцать метров. И я сделал одну простую заметку про себя — я с этой женщиной в эту ночь физически ничего не сделаю.

У меня в жизни нетрезвых женщин было достаточно. У меня есть на этот случай одно простое правило, которое я выработал годам к двадцати пяти. Я не трогаю женщин, которые наутро могут не помнить, что я их трогал.

Я к Корецкой подошёл, чтобы успокоить.

Я ей сказал — «ты не Алина».

Я ей сказал — «у меня к тебе чувство».

Я этого слова двенадцать лет не произносил. Я это слово в моей собственной голове сформулировал впервые. Я его Корецкой не назвал. Не было правильно. У неё в эту секунду в её четырёх бокалах не было ресурса слышать конкретные слова.

Я ей сказал — «через год».

Я это слово везу ей сегодня в Подмосковье, впервые за столько месяцев.

Я не помню, как мы оказались в коридоре.

Ева ко мне подошла.

Сама.

Положила руку мне на грудь.

Сердце в эту секунду остановилось на полсекунды. Потом пошло обратно — на удвоенной частоте.

Этого ощущения у меня в моей жизни не было.

Ева подняла лицо.

В её глазах в эту секунду было желание. Чистое. Без брони. Без её обычных конструкций. Без её планшета.

Я хотел её так, что у меня от собственного желания дрожали руки.

У меня в жизни руки не дрожали.

Сегодня — дрожали.

Я мог в эту секунду её к стене прижать.

Я мог её в эту секунду поцеловать так, что у неё бы те её четыре бокала вина из её головы вышли быстрее, чем вошли.

Я мог её в эту секунду на руки поднять и через служебный выход на парковку отнести.

По факту, последнее я и сделал. Но не так, как мог бы.

Я ей вместо всего этого сказал — «не сейчас», аккуратно за плечи остановил и добавил — «не из-за четырёх бокалов вина. Из-за решения».