Он ритмично двигает своими пальцами внутри меня, меняя рисунки, и сам от моих стонов стоит уже на грани срыва.

Он расстёгивает ширинку и будто ждёт от меня приглашения.

И я даю ему его — я насаживаюсь на его пальцы в такт его движениям. Мы сливаемся не в поцелуе, а в состязании.

Его горячее дыхание обдувает мою шею, его пальцы выскальзывают из меня. Я хнычу, мне нужно больше.

Кирилл не теряет ни секунды, он дергает меня на себя и усаживает меня сверху.

Это не разрыв. Это конец.

Я ерзаю на его члене так, как будто это мой последний секс в жизни.

Я веду.

Он смотрит на меня снизу вверх и играет с моими сосками.

Я выгибаюсь, я отдаю всю себя этому процессу.

Он не выдерживает, резко поднимает меня и насаживает на свой член до упора.

Я приняла его сразу на всю длину.

Вспышка. (Когда ж уже перестанет так пробивать?)

Я медленно двигаюсь, упиваясь властью. Наслаждаюсь. Возбуждением, его черными от похоти глазами. Им.

Ему мало. Мне мало. Он берет инициативу на себя, жесткими движениями подкидывая свои бёдра вверх.

Как же хорошо.

Я замедляю. Его. Себя.

Я начинаю плавно двигаться, выводя узоры у него на члене. В его глазах — бездна. Он на грани. Я тоже.

Резко поднимаюсь, что его член почти выходит из меня и так же резко опускаюсь снова.

— Ева…

Повторяю.

— Кончи побыстрее. Я не продержусь и пары минут — так сильно я хочу тебя.

Не знаю, продержусь ли я и пару секунд. Его большой палец наваливает на мой клитор. Три. Два. Один. Взрыв.

Волны оргазма прокатываются по моему телу.

Я сжимаю его член так сильно, что кажется, будто сама готова кончить еще раз.

Кирилл не убирает руку с моего клитора, продлевая моё наслаждение.

Хрипло, почти неслышно бросает «Моя» и кончает. Его трясёт. Он не здесь. Я тоже дрожу. Это чувство — так изводить и заводить мужчину — продлевает мой оргазм еще на несколько секунд.

Тишина.

— Ты теперь моя. Ты это помнишь?

— Помню.

В двадцать один пятнадцать мы наконец-то ели ужин.

Я на кухне Кирилла. В одной его рубашке. Босиком.

Кирилл подал на стол блюдо — паста с морепродуктами, которую он, как он мне с гордостью сообщил, готовил сам по итальянскому рецепту.

Я отпробовала пасту.

Я отложила вилку.

— Это лучшая паста, которую я ела в своей жизни.

— Я знаю.

— Ты закладываешь себе ещё одну ловушку.

— Какую?

— Если ты приготовил эту пасту один раз — тебе придётся готовить ещё. Это работает как один из видов привязки. Я к таким привязкам не готова.

— Я об этом знал. Это была моя стратегия.

Я в эту секунду рассмеялась так, как я давно не смеялась.

Барон у моих ног положил мне на правую стопу свою голову.

Я посмотрела на этого лабрадора и очень тихо сказала:

— Барон. Я в эту минуту люблю тебя больше, чем хочу любить твоего хозяина.

Барон одним глазом мне моргнул. Кирилл замер.

У меня появилось подозрение, что Барон у Кирилла в его доме работает не лабрадором.

Он работает Игорем Корсаковым в шкуре собаки.

Я проснулась в семь сорок утра.

Я открыла глаза.

Обычно у себя дома я просыпаюсь в шесть тридцать. У меня биологический будильник, который работает без сбоев с двадцати трёх лет.

В эту секунду я была не в своей квартире. Я была в его. И его кровать каким-то образом сбила мой биологический будильник на час десять.

Я повернула голову.

Кирилл рядом со мной, спит. На животе, лицом ко мне. Как в моей квартире. С рукой, закинутой на то место, где я только что лежала.

На полу у кровати лежал Барон.

Барон смотрел на меня.

Я подозреваю, он сторожил мою сторону. У меня работало одно простое объяснение — Барон исполнял служебные обязанности. У него в его собственной системе ценностей я через одну ночь в его квартире переместилась из категории «гость» в категорию «охраняемое имущество».

Я улыбнулась ему.

Барон одним коротким движением хвоста ответил.

Я тихо встала и в одной рубашке Кирилла пошла на кухню.

Барон шёл за мной.

В кухне Кирилла было всё, что мне нужно было по утрам. Дорогая кофемашина (по моим оценкам стоимостью с одну мою квартальную премию). Свежие зёрна в стеклянной банке (по запаху — Эфиопия, моя любимая). Один очень дорогой тостер. В холодильнике — нормальные продукты, не те, которые у мужчин-холостяков обычно живут в холодильниках до окончания их срока годности.

У меня возникло одно подозрение.

Кирилл Беляев — холостяк. Но он в моих масштабах был холостяк, у которого в его квартире всё устроено так, как должно быть устроено в квартире у мужчины, у которого есть женщина.

Я этому подозрению не дала развернуться. У меня на это утро были другие планы.

Я сварила два кофе.

Я открыла одно из его окон, потому что мне утром на кухне обязательно нужен свежий воздух.

Из спальни в семь пятьдесят пять появился Кирилл.

В одних домашних брюках. С взлохмаченными волосами. С тем же лицом, с которым он у меня в субботу появлялся на моей собственной кухне в Подмосковье.

— Корецкая.

— Беляев.

Он подошёл к кофемашине. Взял свою чашку (я заметила, что я ему сварила в чашке, в которой он, я подозреваю, обычно пьёт свой утренний кофе — мужчины не дают своей утренней чашки женщинам случайно). Сделал глоток.

— Ты в моей кофемашине настроила соотношение зерна и воды на три миллилитра больше моей нормы.

— Твоя норма работала как «слабый американо». Я тебе сварила нормальный эспрессо.

— Моя норма всегда работала как «утренний бодрящий».

— Твоя норма работала как «жидкость с напоминанием о кофе».

Кирилл смотрел в свою чашку.

И отпил второй раз.

— Это хороший кофе.

— Я знаю.

— Я не буду менять обратно.

— Я не предлагала тебе её поменять.

— Корецкая, ты ещё даже не представляешь, что ты конкретно сделала.

Я поняла, что у нас с Беляевым в эту утреннюю минуту во вторник на его кухне произошло одно очень тихое и очень тёплое событие.

Я ему поменяла настройку кофемашины. Я ему её поменяла не специально. Я ему её поменяла потому, что в моей жизни я кофе варю иначе, и у меня в моих собственных утренних рефлексах понадобилось ровно ноль секунд на то, чтобы у мужчины на его кухне настроить машину под мои собственные привычки.

Пустяк, казалось бы.

Но Беляев это засёк. И, что самое главное, Беляев это не отменил. Беляев принял мою настройку как свою.

Это было серьёзное событие. Но я от этого отмахнулась, потому что так легче.

Мы выпили кофе.

Мы поговорили о погоде.

Мы поговорили об утренних новостях из РБК.

Мы не обсудили ни одну тему из вчерашнего вечера. Ни одну тему из этой ночи. Ни одну тему из утра.

Кирилл вёл утреннюю беседу так, как будто у нас вчера вечером ничего не было. Я вела её так же.

Бах. Осознание:

Мы с Кириллом в эту минуту во вторник на его кухне впервые в нашей с ним истории молчаливо договорились играть в одну новую игру.

Эта игра называлась — «спим, но не пара».

Я не была удивлена этой игре. Я её ожидала. Я даже её сама в моей субботней голове сформулировала.

Я была одновременно довольна и обеспокоена этой игрой.

Но этой обеспокоенности я ходу не дала.

В восемь сорок я надела своё чёрное шёлковое платье обратно.

Я надела пальто.

Я взяла сумку.

В прихожей попрощалась с Бароном.

Барон лежал у двери. Он мне моргнул второй раз за двенадцать часов. Дальше, я подумала, этот лабрадор будет одним из моих главных союзников в одной длинной кампании, которую я не до конца понимала.

Кирилл вышел из спальни.

В тех же домашних брюках. Без рубашки.

Он подошёл ко мне у двери.

Он остановился в полуметре.