— У меня к тебе одна короткая просьба перед лифтом.

— Слушаю.

— Не бойся Барона.

— Я в своей жизни лабрадоров не боялась никогда.

— Я не про физический страх. Я про другой. Барон — это серьёзная собака. У него на лице в первые шесть секунд будет написан окончательный вердикт насчёт тебя. Если у тебя в эти первые шесть секунд возникнет ощущение, что ты ему не нравишься — это будет неправда. Он сначала всегда показывает скепсис. На седьмой секунде у него меняется отношение.

— Я ни одной собаке экзаменов в жизни не сдавала.

— По статистике Барона: ни одна женщина не сдала ему экзамен.

— Никто?

— Никто.

— Беляев, мне тебя жаль.

— Корецкая, я в этой жалости не нуждаюсь. Я нуждаюсь в том, чтобы ты понравилась Барону. Идём.

Лифт довёз нас до пятого этажа за двенадцать секунд.

Кирилл открыл дверь.

На меня вылетел рыжий ураган.

Я видела лабрадоров. У моих знакомых их минимум четыре. Лабрадор обычно ведёт себя как лабрадор — он подходит, обнюхивает, кладёт голову на колено, и через минуту ложится у твоих ног в позе «я уже считаюсь твоим другом, расслабься».

Барон у Беляева оказался не такой лабрадор.

Барон сначала остановился в трёх шагах от меня.

Он посмотрел на меня.

Это был взгляд…

Я в своей жизни от собаки таких взглядов не получала. У меня было ощущение, что у меня в эту секунду в коридоре стоит мужик в шкуре лабрадора, и этот мужик в эту секунду профессионально оценивает мою одежду, мою сумку, мою фигуру и моё резюме.

Я выдержала его взгляд.

Я понимала, что я не должна это собеседование проиграть, потому что иначе этот мужчина за моей спиной от меня в третий раз за вечер засмеётся, и я ему этого не прощу.

Я опустилась на корточки.

Не присев на пятки — это для меня работало бы как уступка. Я опустилась медленно, держа спину прямой, на одно колено.

Я посмотрела собаке прямо в глаза.

— Барон. Я Ева. Я в этой квартире сегодня не из-за тебя, и я в этой квартире не ради твоего хозяина. Я в этой квартире из-за своей собственной доброты к одному мужику, у которого, я подозреваю, ты в системе доверия стоишь выше всех. Прошу тебя сделать одну простую вещь. Дай мне шанс. Если я тебе через пять минут не понравлюсь — я уйду сама. Я этим не оскорблюсь.

Я не моргала.

Барон не моргал.

За мной Кирилл издал один очень короткий звук, который у мужчин обозначает «я вижу одну сцену, которую я буду долго хранить в своей памяти».

Барон в эту секунду сделал одну простую вещь.

Он встал.

Подошёл ко мне.

И положил свою рыжую голову мне на колено.

Я профессионально (читай, со всем непрофессиональным восторгом, на который способна женщина, у которой только что один лабрадор за восемь секунд впустил её в своей собственный дом) почесала его за ухом.

— Восемь секунд.

— Я знаю.

— Барон такого ни одной женщине не выдавал.

— Я ему не давала повода. Я с ним разговаривала как со взрослым мужиком.

— Это работает.

— У меня к тебе один уточняющий вопрос.

— Слушаю.

— Я прошла собеседование?

— Ты перевела меня в системе ценностей Барона на второе место. Я как бы радуюсь, но не без обиды.

— На второе?

— На второе.

— Беляев, я тебя жалею второй раз за вечер.

Квартира Кирилла была — я уточняю, чтобы было ясно — не лофт миллионера. Не пентхаус. Не показуха.

Это была квартира взрослого мужика. Сто двадцать квадратов, два этажа, на верхнем — кабинет и спальня, на нижнем — кухня, гостиная и одна большая комната, в которой стоял рояль (этого факта я от Кирилла Беляева не ожидала). На полу — тёмный паркет. На стенах — несколько картин, которые стоили дороже, чем моя собственная машина.

Я медленно прошла по гостиной.

Барон шёл за мной. Он проводил меня от двери до камина.

Я остановилась у рояля.

— Это твой рояль или его поставили дизайнеры?

— Ты в моей жизни первая, кто этот вопрос задал. Этот рояль — мой. Я на нём играю. Не профессионально. Я в детстве восемь лет учился в музыкальной школе.

— Ты повышаешь себе ставки в моих собственных рейтингах.

— Я об этом знал. Это была моя стратегия.

Я повернулась к нему.

Кирилл стоял в трёх шагах от меня.

В тёмно-синем костюме.

С галстуком.

С тем же выражением, с которым он смотрел на меня в переговорной в одиннадцать сорок две, когда мне в ухо в одно дыхание сказал — «развяжешь сама».

Я подошла к нему.

Я не торопилась.

Я уже один раз показала Кириллу, как я подхожу к мужчинам (к одному, точнее), и я не собиралась во второй раз менять регистр.

Я подошла. Я положила одну ладонь ему на грудь. Через пиджак.

Другой рукой я взялась за его галстук.

Я медленно его развязала.

Узел был тугой.

На пятой секунде узел распустился.

Я медленно стянула галстук с его шеи.

Я держала его в моей правой руке.

Я подняла глаза на Беляева.

— Беляев.

— Корецкая.

— Я развязала.

— Я заметил.

— Хватит замечать.

Он перестал замечать.

Я уточняю — мы дошли до спальни.

Не сразу. По пути мы прошли через кухню, в которой я успела заметить, что на плите стоит сковорода и в ней что-то готовится, и что у Кирилла в моей жизни на ужин у меня в эту минуту было запланировано что-то более серьёзное, чем яичница.

— У тебя на плите ужин.

— Ужин подождёт.

— У меня одно простое правило. Я с мужчинами не сплю на пустой желудок. У меня от этого падает производительность.

— Яя не верю, что у тебя падает производительность.

— У меня падает уровень дерзости.

— Я её сейчас тоже хочу на минимуме. Я твоей дерзости за эту неделю не давал ни одного шанса. Сегодня — твой проигрыш.

Я не стала спорить.

Я обнаружила, что у Беляева в квартире я как-то странно теряю всю свою аргументацию. У меня есть подозрение, что это связано с тем, как он на меня смотрит, когда я смотрю на него снизу вверх.

В спальне он снял с меня платье одним движением. Аккуратно — он этим платьем впечатлился, и он это платье в спинку стула повесил с тем же уважением, с которым он в прошлый раз в моей прихожей повесил моё пальто.

— Ты в моей жизни вешаешь мою одежду как профессионал.

— У меня три сестры. У меня ещё в семнадцать лет в моей собственной семье установилось правило — если я одной из сестёр одежду небрежно повешу, я в семье живу неделю в немилости.

— У тебя открывается новая глубина.

— У меня их много. Я тебе их потом покажу.

— «Потом» это когда?

— «Потом» это в следующие лет тридцать-сорок.

Я задохнулась.

Не от того, что он только что произнёс.

От того, как я позволила себе допустить, что я в его «тридцати-сорока годах» уже считаюсь.

Он это засёк.

Он не стал на этом останавливаться.

Он перестал быть джентльменом снова.

Дальше — фрагменты.

Его рот у моей ключицы.

Мои пальцы в его волосах.

Его шёпот мне в ухо, низкий, сорванный — «ты у меня сегодня дерзить не будешь».

Твердая выпуклость, прижимающаяся ко мне, мешает мне внятно ответить и я бормочу что-то в духе: «Беляев, ты невыносим».

Его смех у меня под ключицей.

Он знает, как на меня действует — я действую на него ровно так же.

Моя выгнутая спина.

Мои соски ноют от томления, мне нужен его язык на них, мне нужен он.

Боже, я снова возбуждена до предела.

Он поглаживает мою мокрую плоть, издает гортанный звук и комментирует.

— Я так и знал.

Я стараюсь не показать вида, насколько сильно я зависима от его рук, от его ласк.

Он просовывает в меня один палец, а моё тело-предатель мгновенно принимает и сжимает его со всей возбужденностью, на которое оно только способно.

— Ева…

В его глазах — неподдельная страсть.