Я этим пятном была не озадачена.

Я была заинтригована.

В Питере на Московском вокзале меня встречала моя мама.

Анжелика Корецкая. Психолог. Пятьдесят шесть лет, в очках с тонкой стальной оправой, с серебряными волосами, собранными в низкий пучок, в её обычном чёрном пальто и в её обычных серых сапогах. У моей мамы в эту субботу в Питере вместо стандартного материнского встречающего лица было лицо женщины, которая прожила два развода, тридцать лет психологической практики, одну дочь и одного сына, и которая смотрела на меня с тем выражением, в котором у психологов работает одна простая мысль — «я тебе сейчас не задам ни одного вопроса, я сама всё увижу за восемь минут».

Я подошла к маме и обняла.

— Мама.

— Евочка.

— Я приехала.

— Я заметила.

— Мама, ты звучишь как Беляев.

— Евочка, я свое первое впечатление по этому твоему Беляеву составила за восемь секунд. Хорошее впечатление. Он мне передал через Полину, что ты выехала из Москвы.

Я этим фактом была озадачена.

— Мама. Беляев передал тебе?

— Евочка, твой Беляев утром в восемь часов по Москве созвонился с Полиной Светловой, чтобы попросить её передать мне, что моя дочь успешно выехала ко мне. Это называется «мужчина, у которого в его собственной коммуникативной системе есть навык работать через двойной канал». У меня лично за тридцать лет психологической практики такие мужчины встречались примерно три раза. Ты ровно с одним из этих трёх спишь, и это, я тебе сообщаю как профессионал, одно из самых здоровых решений, которые ты приняла.

— Мам, ты через четыре с половиной минуты после моего выхода из Сапсана в Питере сделала профессиональный психологический разбор моего собственного мужчины.

— Евочка, я знаю. Это была моя стратегия.

Стратегия.

— У Беляева тоже есть стратегия.

— Беляев уже официально мой человек.

Мамина квартира в Питере на Васильевском острове всегда работала как одна большая ванна с тёплой водой.

Я уточняю. В квартире было всё необходимое: пахло свежим хлебом (мама с утра пекла), играла классика на маленьком радио (Шостакович — мамин обычный субботний выбор), на её диване в гостиной лежал кот Тимофей (рыжий, пушистый, шестнадцати лет, в моей жизни видевший всех моих мужчин и не одобривший ни одного из них), и горела одна жёлтая лампа в углу, у которой с моих пятнадцати лет была ассоциация одна — «дом».

Я разулась и повесила пальто.

Тимофей открыл один глаз, посмотрел на меня, и закрыл оба.

Это означало «Корецкая, ты приехала, я заметил, но у меня для тебя нет ресурса. Поговорим вечером».

— Мама. Тимофей ко мне не подошёл.

— Дорогая, ему шестнадцать лет. У него все приоритеты выстроены. Подходить к моей дочери, которая приезжает раз в полгода — не приоритет. Он приоритезирует диван, сон и ужин в шесть вечера.

Я засмеялась.

— Я тебя в эту субботу люблю больше, чем ты сама подозреваешь.

— Подозреваю. Иди есть пирог.

На маминой кухне был пирог.

С капустой. Большой. Тёплый. С хрустящей корочкой.

Мы сели за круглый кухонный стол. Тимофей оценил вероятность падения куска пирога на пол. Вероятность была низкая, но Тимофей не игнорирует ни одну возможность, поэтому пришлось подползти.

Мама налила чай.

Я взяла кусок пирога.

Дзинь.

Беляев: Корецкая. Я сижу на кухне, Барон грустит у моих ног, и я тщательно обдумываю одну простую вещь.

Я: Какую?

Беляев: Что я с тобой буду делать в понедельник вечером, на кухонном столе, что передо мной, в том числе.

Я очень коротко на одно мгновение задержала дыхание.

Мама наблюдала.

Мама профессионально не комментировала.

Я: Беляев. Ты отвлекаешь меня от пирога. Это никому ещё не удавалось.

Беляев: Корецкая, я этим горжусь. Какой пирог?

Я: С капустой.

Беляев: Завидую. У моей мамы получаются только пироги с мясом.

Я: Беляев. У нас уже идёт серьёзный разговор про твою маму и мой капустный пирог. Это выглядит подозрительно.

Беляев: Корецкая, я это знаю. Я тоже выгляжу подозрительно. У нас обоих есть один общий профессиональный диагноз.

Я: Какой?

Беляев: Мы оба не способны не разговаривать друг с другом.

Я подняла глаза от телефона.

Мама смотрела на меня и вдруг начала очень усердно мешать чай.

У моей мамы «очень усердно мешать чай» означало одну простую вещь — «Евочка, я не комментирую, но всё вижу».

— Мама, я отвлеклась.

— Я заметила.

— Я разрываюсь между двумя ролями: дочь на твоей кухне и не дочь в телефоне.

— Я тебя одновременно с обеими программами признаю. У нас с тобой по этому пункту разногласий нет. Ешь пирог.

После пирога мы с мамой пошли гулять по Васильевскому.

У нас с мамой есть один важный субботний ритуал, который мы с ней соблюдаем уже двенадцать лет. Этот ритуал называется «прогулка по семнадцатой линии до Биржевого моста, обратно через шестую линию, общая дистанция шесть с половиной километров, средняя скорость четыре с половиной километра в час, обязательная остановка у кофейни "Подписные издания"».

Ритуал для моей мамы работает как форма терапии.

Для меня — как форма исповеди.

Мы шли молча первые три квартала.

Я набрала воздух в лёгкие и начала.

— У меня для тебя одна новость.

— Слушаю.

— У меня появился мужчина, который ломает все мои принципы и стены, которые я так тщательно строила.

— Я знаю.

— Откуда?

— Когда я встречала тебя на Московском вокзале, твоё правое плечо опустилось ниже левого впервые в жизни.

— Мама, что это значит?

— Физиология. Ты кому-то наконец доверилась.

— Это хорошо или плохо?

— Евочка, это хорошо. Я этого ждала с твоих восьми лет.

Я закрыла глаза.

— Я хочу зайти в «Подписные издания».

— Я знаю.

В «Подписных изданиях» мы заняли наш обычный столик у окна.

Я заказала кофе с корицей.

Мама — её обычный жасминовый чай.

В моём телефоне на столе появилось ещё одно сообщение.

Беляев: Корецкая. Игра. Я угадываю, что на тебе. Ты говоришь горячо или холодно.

Я: Беляев, у тебя приступ?

Беляев: Играй.

Я: Хорошо. Угадывай.

Беляев: Чёрные джинсы.

Я: Горячо.

Беляев: Чёрный свитер.

Я: Горячо.

Беляев: Волосы распущены.

Я: ...Горячо.

Беляев: Корецкая.

Я: Что.

Беляев: Завтра я тебя встречу на вокзале, повезу к себе и эти твои распущенные волосы будут разрабатываться в моих руках следующие сорок минут на полную тактическую полезность.

Я поперхнулась корицей.

Вдогонку мама добила:

— Если кратко, то картина называется: «женщина получила сообщение, к которому её собственная нервная система не готова».

— Мама.

— Что, дорогая?

— Я не буду комментировать.

— Я знаю.

— Я тебя люблю.

— Я знаю. Пей кофе.

В двадцать два сорок мы с мамой попрощались на ночь.

Мама поцеловала меня в висок (то же место, что и Беляев в эту субботу утром — у моей мамы и у моего мужчины работает одна общая тактическая зона нежности).

Я закрылась в своей комнате.

Та же кровать, на которой я в детстве проводила школьные каникулы. Тот же шкаф, в котором мама хранит мою школьную форму, которую я с тринадцати лет не носила. Та же лампа на тумбочке, которая перегорает раз в три года.