В эту субботу у них появилось что-то новое.

Полина подошла к Алине и протянула ей коробку с гречотто.

— Алина. Привет.

— Полина Викторовна. Доброе утро.

— Алина, без отчества. Я не настолько старше тебя, чтобы у нас с тобой шёл протокол.

— Хорошо, Полина.

Полина села напротив Алины и открыла свою коробку с гречотто.

Полина начала есть и параллельно, с её фирменной техникой социального наблюдения изучала Алину.

Я отметила одну вещь.

Полина Светлова в эту субботу в моём офисе впервые в моей памяти профессионально оценивала Алину.

Я об этом узнала по одной маленькой детали — Полина в её обычной манере общения с моими сотрудниками за полгода Алину спросила о её жизни ровно ноль раз. Полина обычно у моих сотрудников спрашивает о жизни в первые две минуты — это её способ показать, что она не угроза, и что она здесь только из-за меня.

В эту субботу у Полины с Алиной этот шаг отсутствовал.

Я это поняла так: Полина за полгода в моей жизни Алину не приняла — не по женской линии, а как профессионала. До этого утра Алина была для неё просто моей сотрудницей. Сегодня — впервые равной

Через час Алина встала.

— Ева Геннадьевна. Я пойду на двадцать минут. Воздух подышу. У меня голова к тридцатому слайду уже не варит.

— Иди, Алина.

Алина вышла.

Полина в эту секунду закрыла свою пустую коробку из-под гречотто и посмотрела на меня.

Полина очень спокойно (читай, с той интонацией, которой моя лучшая подруга в моей жизни начинает разговоры, которых я не хочу слышать) сказала:

— Ева.

— Полина.

— У меня к тебе один вопрос.

— Полина, не надо.

— Ева, я задаю.

— Полина.

— Ты её до сих пор ревнуешь к Беляеву?

Я со всем равнодушием, на которое способен человек, у которого внутри что-то очень коротко сжалось, отпила свой остывший чай.

— Полина. Я её профессионально использую.

— Ева, я не дура.

— Полина.

— Ева. Я тебя пятнадцать лет знаю. Я с тобой через три университета и два твоих расставания прошла. Я с тобой через твою первую работу в Москве прошла. Я с тобой через одну ноябрьскую ночь, в которой ты мне про детали не рассказала, но я их и так знаю — я через эту ночь прошла. Я тебе сейчас задаю вопрос, потому что я в эту субботу у тебя в офисе вижу ровно следующую картину.

— Какую.

— Ты сидишь в кедах. В худи. Без макияжа. В очках. Напротив тебя сидит твоя сотрудница, которая в эту минуту выглядит лучше, чем ты в твой обычный понедельник. Ты её профессионально терпишь, потому что она у тебя работает лучше, чем твои стандарты. И при этом — Ева — у тебя в эту субботу на столе лежит концепция, в которой ты на этой неделе пиаришь в финтех-сегменте продукт, который запускает один конкретный мужчина, с которым ты в ноябре прошлого года легла в кровать. У тебя в эту субботу четыре пересечения линий, у каждой из которых есть Кирилл Беляев в центре. Я тебе задаю вопрос: ты Алину ревнуешь, или ты её используешь?

Я молчала.

Я сделала одну вещь, которую я в моей жизни делать терпеть не могу. Я призналась самой себе в своём кабинете.

— Я не знаю.

— Милая. Это уже честный ответ.

— Мне это не помогает.

— Я тебе не помогаю. Я тебе показываю. Дальше — ты сама.

— Спасибо, Светлова.

— Не за что, Корецкая.

Полина встала, подошла ко мне, очень коротко чмокнула меня в макушку (это в нашей с ней системе общения было максимальное проявление поддержки в рабочих ситуациях), взяла свою сумку, и сказала:

— Я пошла домой. Артёму вечером передашь через Кирилла привет.

— Полина, я никому в эту субботу не передаю привет.

— Ева, я знаю.

Полина вышла.

В четыре часа дня у меня в офисе зазвонил телефон.

Я этим звонком не была обрадована. Мы с Алиной как раз закончили доводить слайд (Алинин «Молчите» теперь стоял в презентации как ключевой), сидели за моим компьютером и оценивали то, что называлось «черновик контр-удара».

Я подняла трубку, не глядя на экран.

— Корецкая.

— Беляев.

Я не повернула голову к Алине.

Я этот импульс остановила той же мышцей, которой я в пятницу в Сити подавляла мурашки.

Я очень профессионально (читай, с холодной любезностью, на которую женщина способна, когда у неё в голове внутри что-то очень странно тёплое) ответила:

— Кирилл Викторович. Суббота, четыре дня. У тебя профессиональный вопрос?

— Только что Юлия Калинина мне переслала твой запрос на дополнительные материалы по сегменту. Я тебе сейчас лично хочу пояснить один момент, который у Юлии не получится передать.

— Слушаю.

— По нашему сегменту у нас есть один внутренний документ, который мы внешним подрядчикам в норме не передаём, потому что в нём конкретно прописаны наши прогнозы по реакциям рынка на следующие два года. Этот документ я тебе передать готов, но с одним условием.

— Каким?

— Ты его читаешь в моём офисе. Ты его не выносишь. Ты его не фотографируешь. У тебя будет два часа на изучение, и ноутбук, на котором ты можешь делать пометки. После двух часов ты пометки оставляешь у меня, и мы их с тобой совместно обсуждаем.

— Это разумно.

— У меня есть для тебя завтра окно в пятнадцать ноль ноль. Воскресенье. В моём офисе. Юлия будет.

Я молчала.

Я в эту секунду решала три задачи параллельно.

Первая — это профессиональное предложение, и оно для моей контр-презентации очень полезно. Я этот документ хочу прочитать.

Вторая — это воскресенье, и я в воскресенье в Сити в офисе у Кирилла Беляева, у которого, по моим данным, в воскресенье в офисе из персонала находится один Юлия Калинина и один он сам. Это пространство, в котором мне приходить с моей собственной нервной системой не очень хочется.

Третья — Беляев это предлагает не случайно. У него на воскресенье в пятнадцать ноль ноль есть свой расчёт.

У меня работала одна простая аналитика. Если я приду — я выигрываю профессионально и проигрываю личностно (он меня видит вне рабочей формы, в моих кедах, и у него в его расчёте появится дополнительный наблюдательный материал). Если я не приду — я выигрываю личностно и проигрываю профессионально (документ я не прочитаю, и у меня в моей контр-презентации будет дырка).

Я поняла одну вещь.

В моей паре вариантов «выигрываю/проигрываю» — Беляев меня уже поставил в такое положение, в котором я в обоих сценариях проигрываю в одной из двух плоскостей.

Это называлось «вилка». Это было профессиональное достижение Кирилла Беляева в эту субботу в шестнадцать ноль две.

Я этим достижением была одновременно раздражена и впечатлена.

— Беляев.

— Слушаю.

— Я подумаю до восемнадцати ноль ноль.

— Хорошо. Я тебя в восемнадцать ноль одну буду ждать письмом.

— Ты сегодня в офисе?

— В офисе.

— Один?

— Один.

— Хорошо.

— Корецкая. До письма.

— До письма, Беляев.

Я положила трубку.

Я подняла глаза.

Алина сидела на стуле в углу, с ноутбуком на коленях, и очень профессионально не смотрела на меня.

Алина сделала одну небольшую вещь.

Она чуть-чуть улыбнулась. Углом рта.

В моих внешних масштабах эта её улыбка была профессиональной нейтральностью.

В моих внутренних — она была всем, чем она была.

В шесть вечера я закрыла офис.

Я отпустила Алину в пять с прибавкой к её бонусу, закрыла презентацию, выключила компьютер, надела моё пальто на моё худи и вышла.

Я села в машину и ничего не делала.

Я просто сидела и смотрела в темноту в окно перед моим капотом.

У меня работала одна простая аналитика. Если я не отвечу до восемнадцати ноль ноль — Беляев это засчитает как моё «нет». Если я отвечу — он засчитает это как моё «да». На циферблате на запястье было семнадцать пятьдесят восемь.

У меня в эту секунду в кедах, в худи, в моём собственном дорогом Porsche, у моего собственного дорогого офиса в центре Москвы, в моей собственной дорогой жизни, было ровно две минуты на решение.