Я закрыла глаза, погружаясь в это прикосновение. Весь вчерашний ужас, весь гнев, вся неуверенность — все растаяло под теплом его пальцев.

Он наклонился ближе, и его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом, смешивая его. Я чувствовала запах его кожи — чистый, теплый, с едва уловимыми нотами сна.

— Мне снилось, что ты убежала, — прошептал он, и его голос потерял всю свою озорность, став серьезным и уязвимым. — И я не мог найти тебя нигде.

— Я никуда не убегу, — так же тихо ответила я, открывая глаза и встречая его взгляд в упор. Наши носы почти соприкасались. — Ты же сказал — если уйдешь, то навсегда. Я не могу отпустить тебя навсегда.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то огромное и невысказанное. Потом он медленно, не отрывая взгляда от моих губ, закрыл расстояние между нами и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти или отчаяния, какими были наши предыдущие поцелуи. Это был медленный, сладкий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-дом.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Он просто лежал, касаясь моего лба своим, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что мы не решались сказать вслух. Страх, надежда, решимость и та всепоглощающая, безумная сила, что заставила нас выбрать друг друга, вопреки всему.

Он снова поцеловал меня — в нос, в каждую щеку, в веко. И я засмеялась, тихо, счастливо, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное наконец-то отпускает меня.

Мы лежали, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Его рука лежала у меня на талии, моя голова — на его груди, и я слушала, как под щекой ровно и мощно стучит его сердце. Этот ритм был самой правдивой песней из всех, что я когда-либо слышала. Мы не говорили. Не целовались даже. Просто дышали в унисон, заполняя тишину комнаты своим теплом, своим присутствием. В этом не было страсти — той огненной, разрушительной силы, что сводила нас с ума раньше. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Как возвращение домой после долгой и ужасной бури.

Солнечные зайчики играли на стенах, и пылинки танцевали в лучах света. Я провела пальцами по его груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя под подушечками пальцев шрамы, родинки, жизнь, что билась под его кожей.

— Я хочу все рассказать сегодня, — его голос прозвучал тихо, но так твердо, что воздух в комнате словно сгустился. — Прямо сейчас. Пусть все знают. Пусть этот цирк закончится.

Мое собственное сердце, только что такое умиротворенное, екнуло и забилось тревожной дробью. Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было и тени сомнения только решимость. Стальная, отточенная.

— Я… мне страшно, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Признаться в этом было мучительно, но скрывать было еще хуже. — Мама… Виктор… Ира… Все рухнет.

Он не стал меня перебивать. Не стал говорить, что все будет хорошо — мы оба знали, что будет больно. Он просто положил свою большую, теплую ладонь мне на щеку, и его большой палец провел по моей скуле, смахивая непрошеную слезу, которую я и сама не заметила.

— Я знаю, — сказал он тихо. Его взгляд был таким мягким, таким понимающим, что у меня снова перехватило дыхание. — Но ты ведь не одна. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он говорил это так просто, так уверенно, будто это был незыблемый закон мироздания. Солнце встает на востоке, трава зеленая, а он будет рядом.

— А что если… — начала я, и в голове тут же всплыли самые страшные картины: мамино лицо, искаженное болью, презрение Виктора, насмешки Иры…

— Никаких «если», — он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучала прежняя, властная нотка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир, что стоял за дверью нашей комнаты. — Хватит, Лида. Я не могу больше. Не могу лгать самому себе, отцу, всем… лгать, что ты для меня просто сестра. Я устал. Я хочу жить с тобой. Открыто.

Его слова падали прямо мне в душу, раскаленными угольками, прожигая последние остатки страха. Он был прав. Мы устали. Мы заслужили свою правду.

Я посмотрела на него — на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, сжатые в решительную линию, на глаза, полные такой любви и такой силы, что мои собственные сомнения стали таять, как снег на весеннем солнце.

Я кивнула. Сначала несмело, а потом увереннее. Глотнула воздух, готовясь сказать «да». Да, давай. Давай закончим это. И в этот самый миг, когда слово уже готово было сорваться с моих губ, в дверь постучали.

Три вежливых, но настойчивых удара. Звук был таким резким, таким чужим в нашем уютном коконе, что мы оба вздрогнули, как преступники, пойманные на месте преступления. За дверью послышался тревожный, знакомый голос. — Лида? Ты там? У тебя всё в порядке?

Мама!

Мое сердце просто остановилось. Я замерла, широко раскрыв глаза, глядя на Макара. В его глазах мелькнула та же самая паника, что сдавила и мое горло. Решимость, что горела в них секунду назад, затмилась на мгновение животным, инстинктивным страхом разоблачения.

Лида

Мы переглянулись, и в его глазах я увидела то же оцепенение, что сковало и меня. Весь наш пыл, вся решимость, что только что переполняли комнату, испарились, оставив после себя лишь леденящий ужас. Этот стук был как удар обухом по голове — грубым, отрезвляющим напоминанием о том, что за дверью существует реальный мир, со своими правилами, ожиданиями и неминуемым судом.

— Лида? — голос мамы за дверью прозвучал еще тревожнее. Она что-то заподозрила. Может, услышала наш шепот? Или ее материнское сердце просто почувствовало, что за этой дверью творится что-то неладное?

Я открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, хоть слабое «да, мам», но из горла вырвался лишь беззвучный, панический выдох. Глаза мои, наверное, были огромными от страха, потому что Макар, увидев их, резко сжал мою руку. Его взгляд из растерянного стал собранным, почти жестким. Он принял решение за нас обоих.

— У нас все хорошо! — его голос прозвучал из-за двери удивительно ровно, даже слегка лениво, будто мы и правда просто нежились в постели, а не планировали переворот в жизни всей семьи. — Мы скоро придем.

Наступила пауза. Я слышала, как собственное сердце колотится в висках. Казалось, мама замерла по ту сторону дерева, взвешивая, верить или нет.

— Хорошо… — наконец, нерешительно прозвучало в ответ. — Обед на столе.

Мы затаили дыхание, слушая, как ее шаги затихают в коридоре. Когда звук окончательно исчез, я выдохнула, как будто меня только что вытащили из-под воды. Все тело дрожало. Макар повернулся ко мне. Его лицо было серьезным.

— Все. Точка возврата пройдена, — произнес он тихо. — Она что-то почуяла. Ждать больше нельзя.

Он встал с кровати и протянул мне руку. Его ладонь была твердой и уверенной. Я взяла ее, и он потянул меня за собой, не дав возможности передумать, утонуть в панике.

Мы молча оделись. Каждое движение казалось оглушительно громким в звенящей тишине комнаты. Он не отпускал мою руку, и это было моим единственным якорем в нарастающем шторме страха.

Открыл дверь, коридор был пустым и ярким от солнца. Он сделал шаг вперед, и я последовала за ним, чувствуя, как ноги стали ватными.

Мы еще не дошли до лестницы, когда из гостиной вышла мама. Она несла вазу с только что сорванными цветами и улыбалась чему-то своему. Увидев нас, идущих вместе, из одной комнаты, она сначала просто кивнула, а потом ее взгляд упал на наши сплетенные пальцы.

Улыбка замерла на ее лице. Ваза выскользнула из ее рук и разбилась о мраморный пол с оглушительным, душераздирающим звоном. Осколки фарфора и цветы разлетелись по полу, как предвестники бури.

Мама не смотрела на разбитую вазу. Она смотрела на нас. На наши руки. Ее глаза медленно, с невероятным усилием поднялись сначала на мое лицо, а потом на лицо Макара. В них не было ни гнева, ни крика. Пока — только медленное, ужасающее непонимание. Полный отказ верить тому, что видят ее глаза.