У меня перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, закружилась, как карусель. — Что?.. Ты врешь, — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— О, милая, наивная девочка, — она мягко, почти жалостливо рассмеялась. — Зачем мне врать? Мы с Макаром… у нас настоящая любовь. Та самая, о которой ты, наверное, читала в своих книжках. Страсть, которую невозможно контролировать. А все это, — она изящным жестом обвела пространство, включив в него меня и мой живот, — Это просто… недоразумение. Чувство долга. Ты и твой ребенок… вы стали для него цепями. Он хочет быть со мной, он сходит по мне с ума, но не может тебя бросить в таком… положении. Это жестоко по отношению к нему, не находишь? Держать его на поводке из жалости?

Каждое ее слово было точно отточенным лезвием. Они вонзались в самое сердце, оставляя за собой ледяную пустоту. Я чувствовала, как темнеет в глазах, а в ушах поднимается оглушительный, нарастающий гул, словно я стою под водопадом. И вдруг, сквозь этот гул, прорвалась острая, пронзительная, спазмирующая боль внизу живота. Она была такой сильной, что я невольно вскрикнула, схватившись за него руками. И почувствовала, как по внутренней стороне бедер что-то теплое и влажное медленно стекает вниз.

Ирина наблюдала за мной с холодным, клиническим любопытством, словно за подопытным кроликом. — Ой-ой-ой. Нервы, что поделать. Беременным противопоказаны волнения.

Я не помню, как доползла до телефона, как набрала номер скорой. Пальцы не слушались, цифры расплывались. Помню только искаженное ужасом лицо мамы, которая как раз вернулась с покупками и застыла на пороге, роняя пакет с яблоками. И помню всепоглощающий, животный страх. Не за себя. А за маленькое, беззащитное существо внутри, которое вдруг затихло, перестало шевелиться, словно прислушиваясь к тому хаосу и боли, что царили снаружи.

Когда меня увозили на каталке, мельком увидела, как Ирина, поправив идеальную прядь волос, с тем же ледяным спокойствием выходила из квартиры, как будто только что зашла на минутку обсудить погоду. И последнее, что я почувствовала перед тем, как двери лифта захлопнулись, отделив меня от прежней жизни, была не физическая боль. А абсолютная, всепоглощающая, леденящая душу пустота.

Сознание возвращалось ко мне медленно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала я почувствовала нерезкую, тянущую боль внизу живота. Потом услышала монотонный писк какого-то прибора. Пахло антисептиком и стерильной чистотой. Больничная палата.

Я боялась открыть глаза. Боялась вспомнить. Но кошмар уже накатывал, как лавина: холодная улыбка Ирины, ее слова, пронзительная боль, испуганное лицо мамы…

Из горла вырвался тихий стон. И тут же чья-то теплая, сильная рука сжала мою ладонь.

— Лида… Я здесь, все хорошо. Я с тобой!

Это был его голос. Хриплый от усталости, но такой родной. Я медленно, с трудом разлепила веки. Свет был неярким, но все равно резал глаза. И тогда я увидела его. Макар сидел на стуле у моей кровати, склонившись ко мне. Его лицо было осунувшимся, под глазами темные круги, щетина покрывала щеки и подбородок. Но в его глазах, красных от бессонницы, горело такое облегчение, такая бесконечная нежность, что у меня снова выступили слезы.

— Малыш… — прошептала я, и голос мой был слабым и сиплым. — С малышом все…?

— Все хорошо, — он тут же ответил, еще крепче сжимая мою руку. Его пальцы были такими теплыми, такими живыми. — Все в порядке. Врачи все проверили. Просто… сильный стресс. Тебе нужен покой. Абсолютный.

От этих слов что-то надорвалось внутри. Сильный стресс, Ирина. Ее холодные, безжалостные слова поплыли перед глазами снова. Под действием капельницы, под действием этой жуткой слабости, сдерживать эмоции было невозможно.

— Она приходила… Ирина… — я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. — Она сказала… что вы встречаетесь. Тайно. Что я… что мы с ребенком тебе мешаем. Что это долг, а не любовь…

Я выпалила это все одним духом, срывающимся, плачущим шепотом, не в силах смотреть на него. Ждала оправданий, увиливаний, может, даже гнева.

Но он не выдернул руку. Не стал оправдываться. Он просто слушал, а когда я замолчала, истощенная, он наклонился ко мне и очень тихо, но очень четко сказал.

— Все, что она сказала это ложь. Гнусная, подлая клевета. От первого до последнего слова.

Я открыла глаза, встречая его взгляд. В нем не было ни капли лукавства. Только чистая, обжигающая правда и боль за ту боль, что причинили мне.

— Но… почему? — прошептала я.

Он тяжело вздохнул, проводя свободной рукой по лицу. — Потому что отец… Он ко мне приходил. Неделю назад. Предлагал сделку. Вернуться в бизнес, предлагал получить доступ ко всем счетам, полную поддержку. При одном условии. — Макар на секунду замолчал, его челюсть напряглась. — Оставить тебя. Сказать, что это была ошибка. Он думал, что я соглашусь ради денег, ради власти. Ради легкой жизни.

У меня в груди все сжалось. — И… что ты сказал?

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонь упрямый, гордый, настоящий. — Я сказал ему, чтобы он шел к черту. Что мне не нужны его деньги, если цена за них ты. Что ты и наш ребенок это единственное, что имеет для меня значение. Ирина, видимо, узнала об этом. И решила добить тебя сама. По-женски. Ударить в самое больное.

Его слова падали, как капли чистого родника на обожженную землю. Они смывали ту грязь, тот яд, что влила в меня Ирина. Я смотрела на него, на его усталое, но такое честное лицо, и верила. Верила каждому слову. Потому что иначе и быть не могло.

Я кивнула, слабо сжав его руку в ответ. Доверие вернулось, тепло разлилось по телу, согревая даже холодные пальцы.

Но расслабляться было рано. Врачи были непреклонны. Угроза сохранялась. Мне прописали строгий постельный режим, капельницы, полный покой. Выписка была делом неблизкого будущего.

И Макар… Макар стал моей скалой. Он приходил каждое утро, как на работу. Приносил мне книги, которые мы читали вслух, включал мою любимую музыку, кормил меня с ложечки, когда я была слишком слаба. Он мог часами просто сидеть рядом, держа меня за руку, пока я дремала. Он разговаривал с моим животом, рассказывал какие-то нелепые истории, и однажды я почувствовала в ответ сильный толчок, не такой как раньше, теперь его видел Макар. Мы переглянулись, и на его глаза навернулись слезы. Настоящие, мужские, скупые.

Макар

Жизнь постепенно входила в новое, напряженное русло. Каждый день я метался между больницей, где лежала Лида, и офисом, где Макс героически держал фронт. Наши дела шли в гору, мы выиграли несколько тендеров, но я чувствовал — за нами следят. В бизнесе, особенно в нашем, чуют кровь за версту. А история моего разрыва с отцом была сочной темой для сплетен.

Как-то раз ко мне в приемную без предупреждения ввалился тип в дорогом, но безвкусном костюме. Сергей Петрович Крутов. Один из тех, кто поднялся на грязных сделках и откровенном бандитизме в лихие 90-е. Сейчас он старался «отбелеть», но от него все еще несло медью и угрозой.

— Макар Викторович! — он расстегнул пиджак, уселся в кресло, не дожидаясь приглашения. — Слышал, у тебя с папашей нелады. Обидно. Такая мощная спина, и вдруг… — он сделал выразительную паузу.

Я молчал, смотря на него поверх сложенных рук.

— У меня к тебе предложение, — Крутов наклонился вперед, его дыхание пахло дорогим коньяком и чем-то кислым. — Переходи ко мне. Весь твой отдел, все наработки. Я дам тебе долю, какую отец никогда не дал. Мы сделаем твоего старика банкротом. Унизим его так, что он будет ползать на коленях. Это же тебе надо, да? Он твою женщину, твоего будущего ребенка не принял.

Он бил точно в больное. Но вместо гнева я почувствовал ледяную ярость. Он не просто предлагал работу. Он предлагал предательство. И хотел использовать мою личную боль как рычаг.

— Сергей Петрович, — я сказал тихо, но так, чтобы каждый звук был отточен, как лезвие. — Мое личное отношение к отцу не имеет отношения к бизнесу. И тем более не имеет отношения к вам. Разговор окончен.