Я кивала, поддакивала, вставляла односложные «угу» и «ага», пыталась растянуть губы в подобие улыбки, когда она рассказывала что-то смешное. Но внутри все еще бушевала буря. Стыд за свою наивность, животный страх перед будущим, горькая обида — все это клубилось, как густой, ядовитый туман. И сквозь этот туман пробивался тихий, настойчивый, рациональный голос, напоминавший о самом главном: у меня не было дома. Не было места, куда я могла бы вернуться. Завтрашнее утро было пугающей, абсолютной неизвестностью.

Моя кружка медленно опустела. На дне осталось лишь немного темной, почти черной заварки. Катя замолчала, отпила последний глоток из своей чашки и посмотрела на меня. Не оценивающе, не с любопытством. Ее взгляд был прямым, открытым, и в нем я увидела то, в чем так отчаянно нуждалась — простую, безоговорочную готовность помочь.

Я поставила кружку с котом на деревянный стол.

— Кать… — мой голос прозвучал хрипло, чужим, будто его ржавым скребком выдирали из горла. Я сглотнула комок, сжала руки на коленях в тугой, белый от напряжения комок, чтобы они не выдали мою дрожь. — У меня к тебе… огромная, просто гигантская просьба. Можно я… можно я у тебя поживу немного? Совсем немного.

Я выпалила это быстро, на одном выдохе, уставившись в стол, в ту самую смешную морду кота. Готовилась ко всему. К вежливому отказу, к неловкому молчанию, к оправданиям, что места нет.

— Конечно, можно, — ее ответ прозвучал мгновенно, без малейшей паузы на раздумья, без тени сомнения или неудобства в голосе. — Диван в гостиной отличный, раскладывается. Чистое белье есть, подушка свободная. Живи сколько надо.

Я подняла на нее глаза, и они предательски, мгновенно наполнились горячими, солеными слезами. Такая простая, такая безоговорочная поддержка, после всего того хаоса, жестокости и отвержения, что обрушились на меня сегодня, переполнила меня до краев. Сломала какую-то последнюю плотину внутри.

— Спасибо, — прошептала я, и голос снова подвел меня, сорвавшись на надтреснутый, сдавленный шепот. — Я… я не знаю, что бы я без тебя делала… Куда бы пошла…

— Да брось ты, — Катя махнула рукой, словно мы решали, какую пиццу заказать, а не обсуждали мое спасение. — Мы же подруги. Пусть и не виделись сто лет. — Она встала, отодвинув стул. — У меня тут как раз с прошлой квартирантки постельное осталось, новое, в упаковке даже. Вот и пригодится. Судьба, значит.

И она начала хлопотать. Достала из недр шкафа комплект белья с нежными розовыми розами, провела рукой по простыне, проверяя, не мятая ли. Аккуратно повесила мое единственное платье на спинку стула, чтобы за ночь оно отвиселось.

Я сидела и смотрела, как она суетится, готовя мне постель, и чувствовала, как по щекам снова, помимо моей воли, текут слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или страха. Это были слезы бесконечной, щемящей, всепоглощающей благодарности. В том аду, в тот кромешный мрак, в который я сама себя загнала, неожиданно прорвался луч. Нашлась одна-единственная, живая, настоящая душа, которая не стала читать нотации, не потребовала объяснений. Она просто увидела, что мне плохо, протянула руку и сказала: «Живи. Сколько надо».

Макар

Я стоял, впиваясь пальцами в деревянный косяк двери до побеления суставов, и слушал этот кромешный ад. Этот безумный, цирковой балаган, который устроили люди, называвшие себя влюбленными.

— Он сломает ее, как ты сломал меня!

Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Я перевел взгляд с побелевших костяшек пальцев отца, впившихся в край стола, на его сведенные челюсти, на которых играли желваки. А потом на Светлану — ее обычно ухоженное лицо было искажено гримасой такой первобытной боли и гнева, что становилось не по себе. Они орали друг на друга, выплескивая копившиеся обиды, абсолютно забыв, с чего начался этот кошмар. Забыв о нас.

А я смотрел на них и с леденящей ясностью понимал: мы проиграли. Прийти сюда, в этот кабинет, пахнущий деньгами и властью, пытаться говорить о честности и чувствах — это была верх идиотизма. Наивная, детская затея. В их выстроенном, лакированном мире статусов, сделок и вечной игры наши чувства были просто досадной помехой. Сбоем в отлаженной системе. Глюком. И сейчас они даже не пытались устранить этот глюк — они с остервенением доказывали друг другу, чьи жизненные ошибки страшнее.

И сквозь этот грохот, сквозь вой двух раненых, загнанных в угол зверей, до меня наконец дошло. Пронзило, как разряд тока. То, от чего кровь буквально застыла в жилах — Лида ушла.

Она вырвала свою хрупкую руку из моей и убежала. А я… я остался. Остался в этой душной комнате слушать этот бред. Я позволил ей уйти одной. В слезах. В отчаянии. В таком состоянии, когда земля уходит из-под ног.

Осознание ударило с такой физической силой, что я пошатнулся и едва не сломал косяк. Все остальное — их скандал, их взаимные упреки — мгновенно превратилось в ничто. В назойливый, бессмысленный фон.

— Хватит! — мой голос, хриплый от сдавленной ярости, прорвался сквозь их крики, как нож.

Они обернулись на меня почти синхронно, замолчав на полуслове. В их глазах читалось недоумение, будто они только что заметили мое присутствие.

— Мне плевать на ваши дрязги! — прошипел я, делая шаг назад, к выходу. — Лида ушла. Я иду ее искать.

Я не стал ждать их реакции. Развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная вставка жалобно задребезжала. Я помчался по бесконечным коридорам, как угорелый. Влетел в ее комнату — пустота давила на уши, лишь занавески колыхались от сквозняка. Столовая — испуганное лицо горничной, застывшая с салфеткой в руке.

— Лиду не видели? — бросил я, и мой голос прозвучал чужим, срывающимся.

Она лишь испуганно качнула головой, прижимая салфетку к груди.

Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала паника — острая, липкая, парализующая. Я рванул к посту охраны на первом этаже, едва не снося по пути напольную вазу.

— Лида? — охранник, мужчина с каменным, непроницаемым лицом, медленно поднял на меня глаза. — Да, уехала. Минут сорок, может, пятьдесят назад. С водителем Иваном.

Пятьдесят минут, целая вечность. Она уже почти час была одна. Я тут же набрал номер водителя, пальцы дрожали, сбиваясь с цифр. Трубка была взята почти мгновенно.

— Иван, где Лида? — почти крикнул я, не в силах сдержать напряжение.

— Макар Викторович, — его голос звучал привычно спокойно, но я уловил легкую нотку озабоченности. — Мы в центре, у главного входа в Центральный парк. Лида Александровна попросила остановиться и вышла. Сказала, что ненадолго. Я жду уже… больше двадцати минут.

Парк. Она пошла в парк. Одна. В надвигающихся сумерках.

— Езжайте домой, Иван, — отрезал я, уже разворачиваясь и бегом направляясь к гаражному комплексу. — Я сам всем займусь.

Я влетел в гараж, вскочил в первую попавшуюся машину — ключи, как нарочно, торчали в замке зажигания. Двигатель взревел, отзываясь эхом в каменных стенах. Я вырулил из ворот, едва не зацепив зеркалом бетонный столб, и вжал педаль газа в пол.

Первым делом — ее телефон. Я набрал номер, прижав аппарат к уху так, что он впивался в кожу. Длинные, бесконечные гудки. Один. Два. Пять. Потом — бездушный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…» Черт! Черт возьми, Лида, возьми трубку!

Я объехал весь периметр парка, заглядывая в каждый подозрительный просвет между деревьями, в каждый темный уголок у скамеек. Ничего. Только парочки влюбленных да случайные прохожие. Затем рванул на нашу старую квартиру к бабе Рае. Стучал в дверь кулаком, пока из соседней квартиры не вышел раздраженный мужчина и не сообщил, что бабушка уехала к родне, а квартира пустует. Я звонил в домофон её дома, где она раньше жила с мамой, кричал в черную дыру переговорного устройства — в ответ была лишь гробовая тишина.

Я носился по городу, как сумасшедший, ведя машину почти на автомате. Прочесал все «наши» места: то самое кафе, где мы впервые столкнулись, булочную за вокзалом, где она смеялась, вытирая вишневый сок с подбородка, сквер. Я всматривался в лица прохожих, в окна проезжающих машин, пока глаза не начинали болеть. Ничего. Она исчезла. Растворилась в вечернем городе, словно ее и не было.