Почему они смотрят так? Почему Лида так нервничает? Почему цепочка была в спальне, у кровати?

В голове, против моей воли, начали складываться кусочки пазла. Их странная «дружба», которая возникла так внезапно. Напряжение, которое я иногда ловила между ними в воздухе. То, как Макар иногда смотрит на нее, когда думает, что никто не видит… не как брат. Никак не как брат.

— Мама? Ты в порядке? — голос Лизы прозвучал рядом. Она смотрела на меня с беспокойством, и в ее глазах я прочитала чистосердечный, животный страх.

Я заставила себя улыбнуться.

— Да, конечно, милая. Все в порядке. Иди

Она ушла, бросив на меня еще один тревожный взгляд. А я осталась стоять посреди столовой, сжимая в кулаке воображаемую цепочку, с чувством, что идеальный, хрустальный мир, который мы с Виктором так старательно выстраивали, дал первую, едва слышную трещину. И я до ужаса боялась подуть на нее, чтобы не услышать грохот рушащегося стекла.

Лида

Это утро началось не с будильника, а с дикого, спазмирующего позыва. Я сорвалась с кровати и побежала по холодному паркету в туалет, едва успевая поднять крышку унитаза. Горло сдавило судорожной волной, мир поплыл перед глазами. Я рыдала над раковиной. Каждое утро — одно и то же. С каждым днем — все хуже.

Воздух в этом огромном, идеальном доме стал для меня ядовитым. Я не могла нормально дышать. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сжимал тяжелый, невидимый обруч. Запахи, которые раньше не замечала, теперь преследовали меня, вызывая новые приступы, дорогой кофе из кофемашины, парфюм матери, даже запах свежескошенной травы из сада — все казалось отравленным, удушающим.

Лишь одно лекарство существовало в моем новом, перевернутом мире. Он. Макар.

Когда он был рядом, обруч чуть ослаблял хватку. Я могла сделать глубокий, почти полноценный вдох. Его присутствие было как кислородная маска в душном, задымленном помещении. Его прикосновения, его голос, даже его тяжелый, требовательный взгляд — все это на время заглушало панику, бегущую под кожей холодными мурашками. Я ловила эти моменты, как наркоман, зная, что это лишь временное спасение. Потом он уходил, и стены снова смыкались, а тошнота возвращалась с удвоенной силой.

На вторую неделю этого ада я проснулась с одной мыслью: я умираю. Это не просто недомогание. Во мне что-то сломалось. Мысль о том, чтобы сказать кому-то — матери с ее сияющими, ничего не подозревающими глазами, Макару с его всепоглощающей, опасной страстью — была немыслима. Я не могла внести этот вирус в их хрупкий, нарисованный мир. Нет. Я должна была разобраться сама.

Я сказала маме, что еду в город за новыми каталогами для свадьбы. Голос не дрогнул. Я — актриса, я научилась.

В такси мир за окном плыл, как в дурном сне. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить новый приступ дурноты, и молилась, чтобы только добраться.

Больница встретила меня ледяным запахом антисептика и ярким, безжалостным светом. Каждый шаг по скользкому линолеуму отдавался эхом в пустой голове. Я заполняла бумаги дрожащей рукой, отвечала на вопросы медсестры односложно, чувствуя себя преступницей на допросе.

Врач была немолодая, усталая женщина с добрыми глазами за стеклами очков. Она выслушала мои сбивчивые жалобы на тошноту, головокружение, слабость. Задала несколько уточняющих вопросов. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.

— Милая моя, когда у тебя были последние месячные?

Вопрос повис в воздухе, простой, медицинский, обыденный. И от него у меня перехватило дыхание. Я замерла, пытаясь сообразить, перевести взгляд на календарь в голове и не смогла. Потому что не помнила. Потому что последние недели слились в один сплошной, оглушительный кошмар.

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Врач что-то написала в карте.

— Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Холодный гель на животе. Датчик УЗИ, скользящий по коже. Я смотрела в потолок, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я ждала вердикта: опухоль, язва, смертельная болезнь. Готова была к чему угодно.

Врач молчала, вглядываясь в монитор. Потом ее лицо изменилось. Усталые складки у рта разгладились, в глазах появилось что-то мягкое, почти умиротворенное.

— Ну вот, — сказала она тихо и повернула экран ко мне. — Смотрите.

Я подняла голову. На экране было черно-белое, зернистое изображение. Пятна, тени, ничего не понятно.

— Я… я не вижу…

Она подвела курсор к маленькому, темному овалу.

— Вот. Видите? Это плодное яйцо. А вот… — ее палец ткнул в крошечную, мерцающую точку в центре овала. — Это сердцебиение. Очень хорошее, сильное.

Мир не просто остановился, он рухнул. Треснул и рассыпался на миллиард острых осколков, которые больно впились в меня. Звуки больницы — гул голосов за дверью, скрип колес каталки — ушли в никуда. Осталось только мерцание. Эта маленькая, упрямая, живая точка на экране.

— Вы беременны, — голос врача прозвучал как будто из-под толщи воды. — Судя по размерам, срок около пяти-шести недель. Поздравляю!

Она что-то еще говорила про анализы, про витамины, про постановку на учет. Я не слышала. Я смотрела на эту точку. На эту крошечную, невероятную жизнь, которая билась внутри меня. Плод нашей страсти. Нашего безумия. Нашей лжи.

Не болезнь.

Не смерть.

Жизнь.

Ко мне в грудь врезалась ледяная сосулька и раскаленный шар одновременно. Дикий, всепоглощающий ужас и… что-то еще. Что-то теплое, щемящее, неподконтрольное.

Я сползла с кушетки, едва чувствуя ноги. Медленно, как автомат, вытерла живот салфеткой, надела одежду. Взяла из рук врача листок с направлением на анализы. Бумага хрустела в моих пальцах, самых холодных пальцах на свете.

— Спасибо! — выдавила я и вышла из кабинета.

В белом, ярко освещенном коридоре я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри все дрожало. В ушах стучало: «беременна-беременна-беременна».

Это был не конец света. Это было что-то гораздо более страшное и более прекрасное. Это было начало чего-то нового. И я абсолютно не знала, что мне теперь делать.

Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный мир диагнозов и заключений. Но тишина, что воцарилась в моей голове, была громче любого шума. Я стояла на ступеньках, и ветер трепал полы моего платья, а в руке зажатый листок с направлением на анализы хрустел, как приговор.

Беременна.

Слово отдавалось эхом в пустоте, которую оно же и создало. Наша жизнь. Та, что зародилась в темноте гостевого домика, в пылу нашей отчаянной, запретной лжи.

Ноги сами понесли меня вперед, прочь от этого места. Я не могла сесть в такси, заточиться в душном салоне. Мне нужен был воздух, пространство, чтобы понять, осмыслить.

Я пошла. Просто шла, не разбирая дороги. Городской шум обрушился на меня — гул машин, обрывки разговоров, музыка из кафе, — но он не долетал до меня, разбиваясь о стеклянный купол, в который я была заключена. Внутри была только тишина и это одно-единственное, вселенское слово.

И тогда мой взгляд упал на них.

На скамейке в сквере сидела молодая женщина. Она качала коляску одной рукой, а другой держала кружку с кофе. Она что-то напевала, и на ее лице была такая умиротворенная, абсолютная усталость, в которой читалось счастье.

Мое сердце сжалось. Я замерла, словно подглядывая за чем-то священным.

Потом я увидела другую — мужчина высокий, улыбчивый, посадил маленькую девочку в розовом платье себе на плечи. Девочка залилась счастливым смехом, вцепилась ручонками в его волосы, и они так пошли, ее смех звенел в воздухе, чистый, как колокольчик.

Куда бы я ни посмотрела, город будто подстроился, чтобы показать мне их. Дети. Повсюду. Молодой отец, кормящий с ложечки малыша в стульчике в уличном кафе, его движения были такими нежными и уверенными. Две девочки-погодки, упрямо пытающиеся запустить воздушного змея, и их родители, смотрящие на них с обожанием и улыбками.